– Завтра наступит последний день моего пребывания в окрестностях «МЭИ». И это меня радует, наконец-то я вернусь в знакомую мне среду и займусь делом. Сколько потерянных дней, сколько сил истрачено впустую, а наше время далеко не бесконечно.
Я посмотрел Наташе в глаза и увидел в них серьезность и понимание, не знаю зачем, я погладил ей волосы и, разглядывая ее светящиеся глаза, нежно поцеловал ее в щеку. Я обнял Наташу и стал гладить ей голову, а сам вспоминал Анжелу, и на секунду мне показалось, что я действительно обнимаю мою Анжелу, и мне стало очень хорошо.
– Ты меня согрел, – сказала Наташа.
И быстро отрезвила меня, возвращая меня с небес на землю. Еще немного побродив по побережью, я проводил Наташу до горки. Мы молча стояли и держались за руки.
– Ты знаешь, завтра не только последний день, ко всему прочему у меня остался последний кадр моей пленки. Давай завтра сфотографируемся у моря.
– Хорошо.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Южное предпоследнее утро не предвещало ничего нового, я вглядывался в синий горизонт моря и думал о том, что меня ждет дальше. Синие смеющиеся волны рассыпались на берегу, и морская пена, убегая в море, шептала мне горькие слова: «Ты никогда, никогда не забудешь Анжелу». Мы встретились с Наташей на берегу, как и договаривались, она была одета в оранжевый купальник, который мне в первый раз показал красоту заснеженных холмов. Пока я вытаскивал фотоаппарат, к нам подошел развлекавший меня ночью знакомый гитарист, вид у него был веселый и слегка нетрезвый.
– Здравствуй.
– Здравствуй. Ты можешь нас сфотографировать?
– Давай, сделаем.
Он как-то неуклюже взял фотоаппарат, и мне на секунду показалось, что он его сейчас уронит.
– Ну что, вы готовы?
– Слушай, подожди, нам нужно как-то встать, – ответил я и завращался на месте.
– Да встань, как обычно, не на фотовыставку снимки пойдут, – сказал он, взводя рычажки.
– Ну, сейчас, подожди.
Я не мог понять, что со мной, словно я никак не могу найти нужное мне место, и вдруг я обернулся назад и на короткое мгновенье мой взгляд улетел к домику, где меня коснулась любовь. Наташа, расправив плечи, спокойно стояла и смотрела в объектив, а я, перетаптываясь на месте и жестикулируя левой рукой, все пытался что-то объяснить нашему фотографу, вот таким, неуспокоившимся, меня и схватил последний кадр алуштинской хроники.
– Ну, все, хватит топтаться, – усмехнувшись, сказал гитарист.
– Так ты отснял? – возмутился я.
– Да, а что ты так волнуешься? – спросил он.
– Так это же последний кадр, больше нет. Ну, ты удружил. Спасибо тебе.
– Ну, извини, я не знал, думал, сейчас переведу и еще сделаю, – оправдывался он.
Гитарист развел руки в стороны и, удалившись, оставил нас одних.
– Спасибо тебе за снимок, Наташенька, – сказал я и, осторожно взяв ее за руку, нежно погладил ей пальцы.
– Не стоит благодарностей.
– Я думаю, мы еще встретимся с тобой, и ты расскажешь мне, как окончился твой отдых.
Ее чистые глаза засветились светом надежды, неужели мое касание губами могло что-то изменить в этой девочке, думал я, как все-таки слаб и беззащитен человек, когда лишь первая волна неиспытанного чувства, коснувшись его души, меняет весь его мир. Вечером предводительница решила форсировать последние часы уходящего дня, Ирина вновь повела нас в пионерский лагерь на танцы, отказаться было невозможно, и в этот южный последний вечер я решил немного подвигаться. Но еще днем, когда до танцев было еще далеко, мы посетили пионерский пляж с аккуратными и чистыми душевыми кабинками. Впервые за весь наш отдых море немного разволновалось и, как капризная девочка ножкой, хлопала своими волнами о сверкающий берег, словно оно не хотело отпускать полюбившегося ей диктатора.
– Ой, это последнее купание в море и последний вечер, просто не верится, – с сожалением сказала Ирина.
– Очевидно, это так, и слава Богу, – сказал я.
– Нет, а мне почему-то жаль.
– Ну что, Семеныч, будем смывать с себя всю грязь южных авантюр, – подсмеиваясь, сказал я.
И Семеныч ответил мне своим гортанным смехом, который тут же спародировал я. Девушки громко захохотали, а Семеныч никак не мог остановиться, хотя прекрасно понимал, что смеются над его смехом. Так я повторил свою пародию несколько раз, пока не довел Ирину до слез, а Семеныча до боли в животе, одна Оля звонко и легко хохотала. Когда мы перестали смеяться и наши расслабленные смехом тела омывал душ, я в очередной раз разыграл Семеныча.