Я и не заметила, что Алкиона вышла из кухни, пока не увидела, как она неуклюже топает по саду. У меня сразу возникло предчувствие, что сейчас случится что-то ужасное, но я не могла сдвинуться с места. Она остановилась невдалеке от детей и ткнула пальцем в Гила, а потом затрясла им в воздухе. Видать, считала его своей личной собственностью и разозлилась, что он возится с кем-то другим, да еще с маленьким ребенком.
У нее было очень странное выражение на лице. Она вдруг начала раскачиваться взад-вперед, повторяя полет Кэти-Мей, а та прямо визжала от восторга. А в следующий момент вдруг бросилась на Гила, сбила его с ног и схватила девочку. Когда Гил попытался встать, Алкиона злобно пнула его ногой в бок. Я закричала, позвала Фрэнка и побежала в сад. Гил стоял на коленях, держась за живот. Алкиона меня не заметила, она крутила Кэти-Мей над головой. Раскручивала все быстрее и быстрее. Сперва дочка смеялась, а потом испугалась и начала кричать.
Все произошло в считанные секунды. Гил поднялся на ноги, Алкиона повернулась и увидела меня. Она перестала крутить Кэти-Мей, и та повисла в воздухе; тогда она посмотрела на меня, потом на Гила, а потом стала трясти маленькую. Чем сильнее она ее трясла, тем громче кричала Кэти-Мей. Чем ближе мы с Гилом подходили, тем яростнее она трясла ребенка. Потом Кэти-Мей замолчала. Это было еще ужаснее, чем ее крики. Позади раздался голос Фрэнка: «Не двигайся, Кресси, только не двигайся!» Мне стало очень страшно. Алкиона ведь совсем глухая, но она обернулась к нему! На лице у нее застыло странное, пугающее выражение. Обеими руками держа девочку за талию, она подняла ее над головой. Кэти-Мей безвольно висела, как тряпичная кукла, и тут я внезапно осознала, что Алкиона хочет швырнуть ее на землю.
«Отойди в сторону, Бога ради, держись подальше!» — заорал Фрэнк и рванул к ней мимо меня. Алкиона еще раз крутанула Кэти-Мей и выпустила ее из рук — и та полетела вверх, Господи, она описывала идеальную дугу… А Фрэнк сделал еще один бросок вперед. Девочка почти упала, когда он подхватил ее. Он лежал, едва переводя дыхание, на земле, а Кэти-Мей распростерлась у него на груди, как будто заснула. Личико у нее было синее. У меня просто ноги подкосились. Я подползла к Фрэнку, попыталась сделать Кэти-Мей искусственное дыхание, изо рта в рот. А Алкиона бродила по саду, словно совершая круг почета, что-то вопила и трясла руками над головой, как футбольная фанатка. Гил так и стоял, застыв на месте, белый как полотно.
Кэти-Мей долго не двигалась. Мы отнесли ее в дом, и я бросилась к соседям за помощью. У нас по соседству жила медсестра, и, слава Богу, она оказалась дома. Она отвезла нас с дочкой в больницу и настояла, чтобы остаться с нами. Понимала, что меня могут обвинить в причинении вреда ребенку. И оказалась права. Именно в этом меня и обвинили! Мэри объяснила им, что на самом деле произошло, — не знаю, как бы мне удалось сделать это самой.
Бедный Фрэнк остался дома с Алкионой. Он был в ужасном состоянии, потому что не смог поехать с нами. «Я ее сейчас назад отвезу, — сказал он, когда мы уезжали в больницу. — Прямо сейчас. Она у нас тут ни секунды больше не останется!» Он даже имени ее не мог произнести. Гил сказал, что поедет с ним, чтобы держать ее под присмотром. Бедняжка, он так храбро себя вел! Сам был напуган до смерти, но все равно поехал.
К тому времени когда мы добрались до больницы, Кэти-Мей уже начала нормально дышать. Они продержали ее там несколько часов — хотели понаблюдать. Но с ней, слава Богу, все оказалось в порядке. Никаких особых последствий. «Ну, теперь все! — заявил Фрэнк, когда они с Гилом вернулись вечером. — Ноги ее здесь больше не будет!» Так оно и вышло.
Муж еще много чего говорил, когда Гил ушел спать: обвинял меня в глупости, в наивности — мол, с чего это я решила, будто способна справиться с Алкионой. Это было ужасно. «Ты не несешь никакой ответственности за эту девчонку! — орал он. — Одного чувства вины маловато, чтобы быть по-настоящему добрым человеком! Мы несем ответственность за Кэти-Мей и Гила. Вот кого нам следует оберегать и защищать. Она же, черт ее дери, чуть не убила нашу дочку!» Когда я сказала, что она не ведает, что творит, он ответил, что не понимает, с чего бы это я вдруг стала такой отзывчивой, прямо сущая мать Тереза, какого черта вожусь со всякими приблудышами, почему ставлю Алкиону выше собственных детей. «Давай-ка лучше разберись с тем, что для тебя важнее, Кресси, дьявол тебя подери!»