На Таити «Файркрест» был оснащен новым штормовым парусом и стакселем. 21 мая 1926 года я отплыл при слабом ветре, но это был ложный старт, потому что ветер стих, прежде чем я вышел из лагуны, и я оказался прибитым к одной из коралловых плит возле острова Моту-Ату. Выпрыгнув на риф, я оттолкнул лодку, а затем, взобравшись на борт, вернулся к причалу, не повредив корпус ни одной царапиной. Таким образом, моё отплытие было отложено до следующего дня. В море дни следуют один за другим с кажущейся монотонностью, но нет двух одинаковых дней. На следующий день ветер был довольно сильным! Легко выйдя из лагуны под свежим юго-восточным ветром, я был застигнут в конце канала внезапным порывом, который накренил Firecrest и разорвал грот от верха до низа, прежде чем я успел его опустить. В тот же момент весь остров исчез из виду в ливневом дожде. Стянув парус, я поплыл под тремя стакселями, мимо Хуахине и Раиатеа, куда к сожалению, я не смог зайти. На следующее утро остров Порапора (Бора-Бора) был всего в тридцати милях от меня, показывая мне свою печальную и унылую восточную сторону, единственную, которую видел Лоти. Но это было лишь иллюзией, потому что, когда я вошел в пролив, отделявший его от Тахаа, Порапора предстал передо мной сияющим, зеленым и плодородным. Ветер стих и было уже почти темно, когда передо мной открылся вход в Теава-нуи, «великую бухту». Тогда началось интересное плавание. Мне пришлось идти против ветра и течения, ориентируясь только по шуму прибоя на рифе, окаймлявшем пролив. Но эти опасности скоро остались позади и мне помог свет луны, которая рано взошла над едва вздымающейся лагуной между островами Тупуа и Порапора (Бора-Бора). Когда я приблизился к берегу, облака и проливной дождь скрыли все из виду, но я успел дважды определить местоположение вершины горы Пахия и острова Тупуа по компасу. Я бросил якорь на глубине пятнадцати саженей, и когда шквал прошел и луна снова появилась из-за облаков, я увидел деревянный причал и пристань Вайтапе менее чем в кабельтове (ста саженях) от меня. Даже при ярком дневном свете я не смог бы найти лучшего места для швартовки.
Песни и смех доносились с пристани, так как о моем прибытии сообщили еще до наступления темноты, но в ту ночь никто не поднялся на борт, а я не имел желания сходить на берег. На следующее утро я принял французского резидента, старого плантатора, прожившего в этой стране пятнадцать лет. Он совмещал свои обязанности с должностью школьного учителя, был женат на француженке и имел двух дочерей.
Через несколько дней после моего прибытия вождь острова устроил в мою честь пир. Специально для этого случая была построена открытая хижина, украшенная ароматными цветами хинано и тиаре. Огромная куча фруктов, кокосовых орехов и бананов окружала вход. Мы заняли места на земле вокруг циновки, на которой были расставлены различные блюда; мы сидели, скрестив ноги, и носили венки из цветов в волосах, в истинном полинезийском стиле. Что касается меню, то это была лучшая таитянская кухня. В качестве закуски подавали сырую рыбу, замаринованную в соке дикого лимона и поданную с восхитительными соусами; поросят, запеченных под землей в печи канака, с таро и сладким картофелем; рыбу, приготовленную также под землей в кокосовом молоке; затем мелко нарезанную курицу, сваренную с шафраном в бамбуковых трубках; и, наконец, таро пои, любимое гавайское блюдо, приготовленное из таро и бананов. Что касается напитков, то мы пили восхитительную воду из молодых кокосов. Мы ели без вилок, и между каждым блюдом нам подавали калебасы с водой, чтобы мы могли вымыть руки. Но речи навсегда останутся в моей памяти. В конце трапезы вождь встал и произнес речь на таитянском языке. К сожалению, я не смог понять всего, что он сказал, и не могу отдать должное его пламенной ораторской манере, достоинству его поведения, совершенному ритму и гармонии его речи. Когда переводчик перевел суть его речи, я был поражен восхищением. Вождь начал с извинений за то, что не может устроить мне более достойный прием, но циклон, который опустошил остров в январе, разрушил его дом. Он предложил мне пирамиду из фруктов и другой еды, которая лежала навалом снаружи, и сказал мне добро пожаловать на его остров Порапора. Затем он принял меня по-настоящему по-полинезийски и объявил, что в будущем весь остров будет знать меня под моим таитянским именем, которое увы я больше не помню, хотя знаю, что оно означало «Песня сахарного тростника». Чтобы объяснить это, он рассказал удивительную историю о воине из Порапоры, обладавшем несравненной храбростью и силой, который, окруженный на вершине холма между горами Файтапе и Фаануи и тяжело раненный копьями врагов, прислонился спиной к кусту сахарного тростника, чтобы встретить смерть. Дикая боевая песня, которую он пел до последнего вздоха, стала легендарной, и благодаря ей он был известен всем будущим поколениям. «Итак, — заключил вождь, обращаясь ко мне, — поскольку он был самым храбрым из всех наших воинов и поскольку мы восхищаемся твоей храбростью, с которой ты плывешь по могучим морям, мы даем тебе его имя, и это лучшее, что мы можем тебе предложить!»