Но деваться было некуда – и каждый раз с болью глубоко внутри я с жадностью провожала взором молодых девушек с волосами различных цветов и оттенков, вслушивалась в их непринужденную болтовню и представляла себя на их месте. Долгими темными ночами развлекалась фантазиями о своем возможном человеческом облике – какие бы у меня были глаза, волосы, голос… Сколько же этих голосов на свете, таких разных, непохожих! Казалось, что для счастья большего и не нужно, только бы поговорить с кем-нибудь из этих девушек и парней, которые так часто проходят мимо, даже не подозревая о моем существовании!
С тех пор я внимательней вслушивалась в разговоры тех, кто садился на мою скамейку – хотела как можно больше знать о том, что так искренне полюбила. Из этих простых разговоров, возможно, узнала больше, чем от липы, ведь все ее рассказы были о чем-то далеком, а гости моей скамейки всегда обсуждали насущные проблемы. Сентябрьскими вечерами бабушка учила несмышленого внука азбуке – и я вместе с ним освоила алфавит и худо-бедно читала по слогам. Две женщины долго обсуждали покупки – и я узнала о том, что картошка в этом сезоне подорожала, а в отделе бытовой химии «просто неприличные скидки». Я, правда, не совсем четко представляла, что такое «скидки» и «отдел бытовой химии», но с последним мне сильно помогла одна мама, которая говорила кому-то в небольшую светящуюся плиточку, что ее дочь на химии смешала не те составляющие и теперь должна, как мышь ленивой кошке.
Очень скоро среди своих зеленых соседей я стала кем-то вроде «гуру человеческой жизни». Могла наизусть перечислить, что продавалось в местных магазинах, знала, в какой обуви неприлично ходить в театр, и сколько стоят какие-то зубные щётки «У Дадлинсона» через дорогу. Имела весьма сносное понятие о том, что такое «музыка» и где «форсируют события». Мнения соседей касательно моей страстной увлеченности разделились. Немногочисленная группа, включая самшитовые кусты, уверяла меня в том, что я на правильном пути, так как свято верила в существование волшебника двух миров Флоуна, но старожилы во главе со старым клёном считали, что я занимаюсь форменной ерундой.
–А, молодая поросль, – пренебрежительно кряхтел клён, – все чужое интересно, а все своё вызывает презрение! Века проходят, ничего не меняется. Мало тебе, видно, деточка, листьев и веток пообрывали твои любимые человечки, раз ты до такого неприличия ими восхищена!
– Да что ты, старый пень! – вознегодовала липа, которая, несмотря на безразличное отношение ко всему человеческому, все-таки поддерживала меня. – Только и знаешь, что бурчать под дряхлые ветки! Ничего дальше своих листьев не видишь. Вот погоди, забредет однажды Флоун в наш…
– Ну надо же, Флоун! – фыркнул клён, воспользовавшись порывом ветра, чтобы стряхнуть пару засохших листьев, – ты старая, как мир, а все туда же, в сказки. Да не существует никакого Флоуна, очнитесь вы, дурачье! – с ноткой снисходительного презрения обратился он ко всей поляне, и я услышала, как негодующе зашумели самшитовые кусты на противоположной стороне тропинки. – И смиритесь с тем, что никто никогда не придет и не превратит вас в людей, потому что вы, собственно: не такие, как все, интересуетесь всем человеческим и отчаянно мечтаете в один прекрасный день покинуть пределы этого захудалого парка, устремившись навстречу чему-то новому и волнующему!
Последняя фраза была призвана уколоть именно меня, но я с достоинством промолчала.
– Никакого волшебника двух миров не существует! – самоуверенно продолжал клен, оседлав своего любимого конька. – Его никто никогда не видел, а тем более, никто не видел бегающих по городу дубов и тополей на двух ногах и с авоськами в руках!
Группа молодых кленов, росшая в глубине поляны, одобрительно зашумела.
О волшебнике двух миров Флоуне, пожалуй, в нашей среде велись споры еще более жаркие, чем о нравственном облике людей, вырезающих на стволах знаки своей взаимной признательности. Все, от самого старого дерева до худосочной травинки, знали эту легенду. Вернее, одни считали историю легендой, а вторые не сомневались в ее подлинности. Как бы там ни было, но согласно преданию считалось, что волшебник двух миров Флоун живёт в древнем заколдованном лесу, дорогу в который никто не знает, понимает язык растений и животных, и, что самое главное, при желании может превращать их отдельных представителей в людей. Правда, никто не мог сказать, имели ли место подобные превращения в реальности, но все самозабвенно твердили, что дерево, куст или животное, ставшее человеком, утрачивало способность понимать бывших сородичей и, само собой, объясняться с ними. Впрочем, известен был и облик самого Флоуна – согласно преданию, он был высоким старцем с длинной седой бородой и голубыми глазами. Подтвердить это не мог никто из моих современников, мнения которых доходили до нас посредством передаваемых по цепочке сообщений. Правда, несколько лет назад ходил один странный слух, который распространяла невысокая ель из сквера на Хитр-вейле, будто Флоун в каком-то балахоне, полностью скрывавшем лицо, ночью спрашивал ее, не влияют ли тамошние сквозняки на состояние ее иголок. Ель с гордостью добавляла, что Флоун был очень приятен, шутил и даже гладил ее по нижней ветке для того, чтобы лично убедиться в хорошем состоянии иголок. Естественно, ей никто не верил. Все растения в то время спали, поэтому подтвердить ее слова не могли. Мои соседи сильно сомневались в том, что легендарный и могущественный волшебник вообще знает о существовании замшелого сквера на Хитр-вейле.