- Жду тебя вот, - Софья постаралась придать голосу твёрдость и непреклонность.
- Ну что же ты, я - вот она, я никуда не пропала! Мы поехали в ресторан, потом кататься, потом… - тихо рассмеялась сестра. Она пьяна своим счастьем, своей молодостью и красотой, пьяна вином, и Софья поняла - не получится с ней сейчас никакого разговора.
- А я говорила, что это платье от Пуаре? - Аленька разгладила шифон и ленты. - Ждала полгода! И тебе непременно такое закажем, да, дружочек?
- Скажи. Ты его любишь?
- Кого? Пуаре? - Аленька удивилась как будто искренно, подняла изумленно тонкую бровку.
- Его, - София протолкнула слова с трудом, сквозь ком в горле - а ведь готовилась, перед зеркалом отрепетировала всю сцену! - Константина Федоровича.
Светлые влажные глаза сестры посмотрели на нее с каким-то особым вниманием. И вдруг она запрокинула голову и расхохоталась.
- Этого сухаря? Ты, верно, шутишь, дружочек? Он же старше меня. На двадцать лет! Он, к тому же, социалист. Ты знаешь, как я к ним отношусь!..
Серьги с аметистами вздрагивали в такт ее нежному мягкому смеху.
- Ко всему прочему - тебе ведь можно доверить тайну? - я состою с одним господином в переписке. Мы с ним познакомились в Лувре на выставке. Так что до твоего Константина Федоровича мне совершенно никакого дела нет!
- А он тебя любит! Волочится за тобой! - горькие обидные слова вышли сами собой, и Софья испугалась их, сказанных так резко и вдруг. Испугалась их правды - надо быть совсем слепой от обожания и глупости, чтобы не видеть, не понимать…
- Дружочек, я тебя клятвенно уверяю: он мне безразличен совершенно, - Аленька взяла ее руки в свои приятно округлые ладони и поцеловала. - Мы ведь не ссоримся, нет?
- Конечно, милая, нет. Нет.
- Ну вот и славно! Я так устала, представляешь? У Ветошниковых нас поили вином, и оно так кружит голову… Я пойду спать. И ты поспи!
Сиреневым смерчем она унеслась прочь - остался только нежный запах ее духов. Софья сидела в постели, уронив руки поверх одеяла с кружавчиками. В тумане вопили громко и надрывно чайки. И так легко вдруг стало, так светло - как будто где-то в этом тумане пел сладкоголосый колокол.
Нет, она совсем не девчонка. Она взрослая, самостоятельная почти барышня, и Загорский непременно увидит это, он поймет, оценит…
С этими мыслями она уснула, и во сне плакали цикады, и сквозь молочную муть росли мачты большого корабля.
* * *
Софья решила твёрдо: ей необходимо признаться в своих чувствах Константину Фёдоровичу. Разумеется, это стыдно, глупо, неправильно, разумеется, воспитанные барышни никогда не опустятся до подобного. Но как иначе этому сухарю - вот ведь привязалось аленькино словцо! - дать знать о томлении сердца? Он так и будет смеяться, играть в волан, плавать в своем полосатом смешном костюме, объедаться вишнями и персиками и курить вонючие папиросы, так ничего и не узнает!..
Они завтракали с maman на террасе, а море - древнее, огромное море - терялось в дымке на горизонте, сливалось с небом.
- Что-то ты, милая моя, грустна, - заметила maman.
Софья ответила нежной и таинственной улыбкой, баюкая в груди решение, от которого ее обливало то жаром, то холодом, от которого дрожали кончики пальцев.
- Аленька хочет сделать общую фотокарточку на память. И пригласила этого человека, которого я не одобряю, - maman поджала губы.
Софья взглянула в лицо матери - сухое, гордое, несущее отпечаток суровой скандинавской красоты.
- Кого?..
- Константина Федоровича.
- О… - только и смогла она выговорить, и видения, одно заманчивее другого, мелькнули перед внутренним взором. Вот они в беседке наедине, или на скамеечке в парке, под раскидистым платаном, или любуются цветущими олеандрами, и Константин… Федорович целует ее в ответ на пылкое “Я люблю вас!”...
- И что ты думаешь?
- Пойдем!