Софья села на песок, не заботясь о платье, закрыла глаза, чтобы не видеть всей этой жизни вокруг - волн и розовеющего рассвета, лодок вдали, словно вычерченных акварелью… Ее мир тускнел, выцветал и выворачивался.
Уйду в монастырь, - решила она.
- Никак, сердечко твое мается, не находит покоя, - сказали вдруг за спиной. Софья вздрогнула, обернулась: рядом стояла цыганка - красивая, яркая, смуглая, в пышных юбках и бусах, с платком на голове, с серьгами и кольцами. Как из сказки.
- Любишь? - сверкнули темные глаза, ослепила улыбка.
- Люблю. Жить не могу как люблю.
- А ходит он с другой, а другая - сестра тебе. А ты оттого жизнью кончить хотела, так мука тебя мучает.
- Да! Все так! Так и есть!
Ее не удивило, что цыганка знает ее душу - ведь она сейчас в ирреальном, вывихнутом мире.
- Есть средство, - цыганка улыбнулась, поправляя платок. - Как вернуть его к себе.
Она присела рядом на песок, вытянула босые ноги. Разум твердил - иди прочь, она околдует, обманет. Какое средство может быть у простой цыганки, что знает она?.. Софья посмотрела на нее - словно бы неподвластную времени женщину без возраста, и захотелось поверить словам, поверить в то, что существует средство от душевной скорби.
- Но стоит дорого, - предупредила цыганка.
Софья поколебалась миг - и решилась. Сняла золотые часики, подаренные на именины и протянула цыганке. Так примерила на смуглую руку - изящное тонкое запястье и изящная вещица пришлись друг к другу. Цыганка улыбнулась:
- И что же, не боишься моего средства?
- Не боюсь.
- Опасное средство.
- И этого не боюсь!
- Начав, не поворотишь.
- Не боюсь!
- Ну, слушай и запоминай. Вот что сделать нужно: выйдешь в четыре часа утра, перед рассветом, в это место. Разденешься…
- До… конца?
- До конца, - цыганка рассмеялась. - Иначе не сработает. В воду войдешь по пояс. Слова скажешь, какие прошепчу, - она наклонилась к Софье и прошептала несколько слов, и заставила повторить трижды, чтобы запомнить. - И ножом левую ладонь порежешь. Три капли в море. Три капли выпьешь. Всё. Коли побоишься - век тебе не видать твоей любви, уведет его красавица, а сердце твое усохнет, зачахнешь одна!
- Зачахну одна… - медленно повторила Софья. Море шептало то же: одна, одна, одна.
Злые мысли текли через нее, наполняя радостью: Аленька поплачет, и поделом! - й всегда достается то, что она хочет - платья, мамины бриллианты, мужчины… Константин Федорович.
Волны устало лизали берег. Софья огляделась - не было рядом уже цыганки, а на земле лежал, поблескивая на солнце, маленький ножик с костяной рукоятью.
* * *
Я знаю, что ты страдаешь, - шептало море, мягко касаясь босых ступней. Ты так юна и так несчастлива… Море наступало и отходило, вечное, древнее море, которое знало жизнь гораздо лучше, чем она, маленькая девчонка… Море было тут, когда люди прятались в пещерах, было, когда на эти берега высаживались римляне, генуэзцы, турки…
Софья сделала шаг, потом - еще. Огляделась - только где-то в городе мерцали два или три огонька, горы тонули во мраке. Вода - точно парное молоко, такая теплая, ласковая.
Решительно и сразу Софья стянула через голову короткую дневную рубашку, бросила назад, на песок, к туфлям, платью и чулкам. Поняла, что стучат зубы, обняла себя за плечи. Еще один шаг. Костяная рукоять ножика нагрелась в руке, и сердце уже стучало где-то в горле, в висках, шумело кровью - или то море пело свою бесконечную песню?
Смыло страх, что ее увидят. Ее уже не было в этом мире беззаботных купальщиков с сигарами и веселых купальщиц с зонтиками. Пальцев коснулась маленькая медуза, а может - рыбка. Море дышало мерно и ровно, поднималось и опадало, ласкало, как руки любовника… Эту мысль Софтя подумала со стыдом - и затаенным восторгом - скоро и она узнает, как это по-настоящему!
Три цыганских слова-заклинания она произнесла легко, как стихи. Сердце дрогнуло страхом и предвкушением, и - не глядя - она провела острым кинжалом по ладони - и ладонь обожгло.