— И знаешь, Лидия, — прибавила Эстер с нервной дрожью, — мне самой ужасно страшно. Как подумаешь: загорится весь мир, небеса сольются. А впереди течет огненная река, и сядет Судия, который знает каждое движение твоего сердца… Умереть со страха можно…
— Милая моя, — сказала Лидия, обнимая ее, — разве ты не веришь в милость нашего Спасителя?
— Верю, верю, а все-таки сердце замирает. Уже и теперь какие страхи пришлось пережить. В Иерусалиме земля раскололась на три часта, по городу почти нет сообщения. И по другим городам, говорят, землетрясение наделало таких же ужасов. Я не знала, как вырваться. Снизу земля разверзается, сверху бьет град… А у вас тут как будто не заметно разрушений.
— Ах, Эстер, здесь жизнь совсем особенная. Она почти не земная. Но мне трудно выразить тебе…
Лидия смолкла, словно ища ответа во внутреннем созерцании.
— Да, — сказал Валентин, — тут жизнь именно почти уже не земная. Точно видишь необыкновенный сон. Побудете здесь — сами заметите. Так и кажется, что тут законы мира материального уже уступают место законам духовным. Прежде не было ничего подобного. Обратите внимание, вон взбирается на скалы старик: как легко он движется, как будто не чувствует тяжести, словно всплывает вверх. Видели Вы уже игры детей? Это что-то грациозно воздушное, как будто ангелы летают. Да они и видят ангелов. Раз как-то я услыхал их крики: «Ангел, ангел пришел», и дети закружились в быстром хороводе. Я всеми силами всматривался, и даже заметил, — не глазами, а каким-то внутренним ощущением — как будто светлое пятно, около которого кружились дети. Спрашиваю: «С кем вы играете?» — «Ангел пришел, вон он». «Какой же он?» — спрашиваю. — «Да как всегда бывают ангелы, смотрите». Но я ничего не видал, а дети чувствуют. Они рассказывают, какие чудные райские песни поют им ангелы… Лидия тоже видит это и слышит. Она любит слушать ангельские песни.
— Лидия, — прервала Эстер, — неужто ты слышишь?
— Да, я часто слушаю…
— И хорошо?
— Век бы слушала. Я пробовала подпевать, но не выходит ничего. Воздух не передает этих звуков: они особенные.
— А ангелы какие?
— Милая, как я тебе скажу? Они не в телесном виде. Вот сама как-нибудь увидишь — будешь знать. Не спрашивай: я не умею рассказать.
— Здесь, Эстер, многие видят небесные события и рассказывают о них, — продолжал Валентин, — так что иногда мы заранее знаем, что будет. Однажды я был с детьми на скале, а рядом сидели два старика. Вдруг они оживились. «Вот открылся храм скинии. Ангелы выходят…» Оба упали на колени и стали молиться. Я ничего не видал, но дети обрадовались, всплеснули ручонками: «Ах, какой чудный храм, а ангелы светлые, одеяние блистает…» Начали считать и насчитали семь ангелов. Кричат: «А в руках у них золотые чаши, как хорошо.» Лидия была тут же и говорит: «Только не радуйтесь, дети: в этих чашах язвы гнева Божия. Многие от них пострадают…» После этого, Эстер, как раз и начались бедствия Антиохова царства. Но здесь их совсем не чувствовали. Когда солнце начало так нестерпимо прожигать землю, — я был по делу у Клефта и чуть не погиб от адской жары. Весь отряд спрятался в пещеры, но и в них мучился, как в преисподней. Но когда я возвратился в Бетсалем — здесь застал чудный прохладный воздух. То же самое при землетрясении… Многие тут говорили, что седьмой Ангел вылил свою чашу и что из небесного храма раздался голос: «Совершилось!». Лидия в ужасе шептала: «Какие страшные громы, какая ослепительная молния». Я же ничего не видел и не слышал. Но в этот миг началось ужасающее землетрясение. И что же? Все здесь, и я, видели, как шатались горы Армагеддонские, как провалилось несколько вершин. А здесь все было спокойно, не шевельнулся ни один камень… Вот как живет этот клочок земли, как будто выведенный изо всех условий существования остальной части планеты… Впрочем, может быть, есть и другие такие же богохранимые места, не знаю…
Эстер слушала, притихши и оробевши. Скоро ей пришлось и самой увидеть эти чудеса, скоро и она стала заслушиваться ангельского пения.
А со стороны Армагеддона все росли и росли бесчисленные рои ополчений Антихриста. Упорствовал Сатана, упорствовал осатаневший человек. А на небесах уже все было измерено и взвешено.
XXXIII