В глазах у него вспыхнуло то самое понимание, то самое торжество, что я видела у магазина. Он видел, как мое тело отозвалось на эту боль. Как мои зрачки расширились, как губы приоткрылись в беззвучном стоне, как все мое существо на мгновение застыло в этом сладком, порочном шоке.
Затем его рука отпустила мою, и выражение его лица снова стало нейтральным, вежливым.
— Спокойной ночи, мисс Вейн, — сказал он, как ни в чем не бывало.
Я не могла вымолвить ни слова. Я лишь кивнула, развернулась и, почти бегом, бросилась к подъезду. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, а по руке, где он провел пальцем, расходилось горячее, пульсирующее эхо той боли. Оно было приятным. Черт возьми, оно было до жути приятным. Это было как ключ, вставленный в замок, которого я даже не знала, что у меня есть.
Я заскочила в подъезд, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. За дверью я услышала, как мощный двигатель его машины бесшумно взревел, и шины мягко зашуршали по асфальту, увозя его прочь.
Я стояла там, в тишине подъезда, сжимая в онемевших пальцах пакеты с моими «хозяйственными мелочами». Весь этот вечер — его кабинет, моя паника, кофе, паранойя, покупки и эта, казалось бы, мирная поездка — все это было лишь прелюдией. Апофеозом, кульминацией, стало это одно единственное, целенаправленное, болезненное прикосновение.
Он не просто дал мне понять, что игра началась. Он показал мне ее первые, самые главные правила. И, глядя на свою руку, где алела тонкая полоска, а под ней пульсировало новое, более глубокое воспоминание, я поняла, что уже не могу, да и не хочу, из нее выходить.
Я поехала с ним, чтобы доказать себе, что все под контролем. А он доказал мне ровно обратное. И самое ужасное было в том, что мне это понравилось. Очень.
Дверь моей квартиры закрылась с глухим, окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, словно могла таким образом отгородиться от всего, что произошло за ее пределами. Сердце все еще колотилось, а на руке пульсировало эхо его прикосновения — то самое, целенаправленное и болезненное. Я подошла к окну, отодвинула край шторы и выглянула на темную улицу. Его машины там уже не было. След от шин на влажном асфальте был единственным доказательством того, что все это не приснилось.
Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь вихрь противоречивых чувств. Напряжение все еще сидело глубоко в мышцах, заставляя их пружинисто дрожать. Он меня напрягал. Не просто как угроза карьере или жизни, а как фундаментальное нарушение всего моего миропорядка. Он был хаосом, облеченным в безупречный костюм, и этот хаос оказался до жути притягательным.
Мне нужно было отвлечься. Переключиться. Сбросить это адреналиновое опьянение, смешанное со стыдом и предвкушением.
Мой взгляд упал на два пакета, которые я поставила у прихожей. Обычные полиэтиленовые сумки из гипермаркета, но теперь они казались мне сейфом, полным моих самых потаенных секретов. Он видел их. Он трогал их. И эта мысль заставляла кровь приливать к лицу.
Я взяла пакеты и отнесла их на кухню, поставив на стол. Свет люстры был слишком ярким, слишком откровенным. Я щелкнула выключателем, оставив только мягкую подсветку над плитой, превратив кухню в уютное, интимное пространство с островком света посередине.
Теперь не было спешки, не было посторонних глаз. Только я и мои покупки. Я принялась неспешно распаковывать их, выкладывая содержимое на стол, как археолог, извлекающий артефакты. Сначала пошли безобидные вещи: паста, банка тунца, йогурты. Я аккуратно расставила их по полкам в холодильнике, откладывая главное напоследок. Своеобразный ритуал.
И вот на столе осталось только «особое». Я смотрела на эту скромную коллекцию, и по телу снова пробежала знакомая дрожь — уже не от страха, а от волнения.
Первой я взяла в руки мочалку из люфы. Грубая, колючая, она была такой непохожей на мою обычную, мягкую гелевую губку. Я провела ею по тыльной стороне ладони, и жесткие волокна оставили на коже легкие, розовые полоски. Простое прикосновение вызвало целую бурю ассоциаций: горячий душ, распаренная кожа, интенсивное, почти болезненное трение, которое должно было смыть с меня весь этот день, все его унижения и восторги, оставив только чистое, розовое, жгущее ощущение.