Я отложила мочалку и взяла массажный ролик. Он был тяжелым и холодным. Я прижала его ребристой поверхностью к бедру, поверх джинсов. Давление было немедленным и глубоким. Я представила, как это будет без барьера из ткани, как эти пластиковые шипы будут впиваться в напряженные мышцы, вызывая ту самую «глубокую проработку», которая сродни пытке, за которой следует долгожданное освобождение от напряжения.
Потом пришел черед прищепок. Я вскрыла упаковку и высыпала десять аккуратных деревянных брусочков на стол. Они лежали безжизненно, но в моем воображении они уже оживали. Я взяла одну и, не давая себе времени на раздумья, щелкнула ею на мочке уха. Резкая, точечная боль заставила меня вздрогнуть. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. Сначала — острый укол. Затем — нарастающая, пульсирующая, глухая боль. И под ней — странное, теплое удовлетворение. Я оставила прищепку висеть, как сережку, и занялась распаковкой остального.
Корсет-топ. Я достала его и прижала к груди. Плотная, неэластичная ткань. Я представила, как он будет сидеть на мне — не украшая, а сковывая, слегка стягивая ребра, напоминая о себе с каждым вдохом. Дисциплина. Контроль. То, что я так отчаянно пыталась сохранить в его присутствии и что так легко отдала, стоило ему посмотреть на меня.
И последнее — пузырек с «Дыханием Дракона». Я открыла крышку и осторожно понюхала. Резкий, обжигающий запах ударил в нос, заставив глаза слезиться. Даже этот аромат был обещанием боли, испытания, преодоления.
Я стояла посреди кухни, окруженная этими предметами. Они больше не были просто покупками. Они были инструментами. Ключами к той части меня, которую я всегда скрывала и которая сегодня была так безжалостно и точно вытащена на свет человеком, который, казалось, знал о ней больше, чем я сама.
Медленно, почти ритуально, я собрала все обратно в один пакет, оставив на столе только прищепку, все еще впившуюся в мочку уха. Боль стала фоновой, привычной, почти приятной. Она была моим якорем.
Я пошла в ванную. Включила воду, чтобы наполнить чайник, и поймала свое отражение в зеркале. Лицо все еще было раскрасневшимся, глаза блестели. А из-под каре свисала нелепая деревянная прищепка. И вид ее на мне, таком серьезном и собранном инспекторе налоговой, был настолько абсурдным и порочным, что я тихо рассмеялась. Это был нервный, сбивчивый смех, но в нем было и освобождение.
Я сняла прищепку. На мочке уха осталось ярко-красное, болезненное пятно. Я провела по нему пальцем, и новая волна острого удовольствия пронзила меня.
Чайник закипел. Я заварила себе чай, взяла пакет со своими «инструментами» и пошла в гостиную. Я не стала включать телевизор. Мне не нужны были чужие голоса, чужие истории.
Я села в кресло, поставила чашку на стол рядом и просто сидела, глядя в темноту за окном. Я пила горячий чай, и каждый глоток обжигал язык, напоминая о пузырьке с соусом. Я чувствовала ноющую боль в ухе, напоминая о прищепке. Я представляла, как завтра надену этот топик под одежду, и он будет все время напоминать о себе. Как приму душ с этой ужасной мочалкой. Как буду кататься на этом ролике, стиснув зубы.
И все эти мысли, вместо того чтобы пугать, успокаивали. Они структурировали хаос. Они давали мне план. План того, как прожить выходной, как справиться с этим навязчивым, всепоглощающим присутствием Артемио Висконти в моей голове.
Он начал эту игру, демонстрируя свою власть. А я, в ответ, готовила свое частное, тайное поле для боя. Боя с самой собой. Чтобы доказать… что? Что я могу выдержать его внимание? Или что я достойна его?
Я допила чай и подошла к окну. Ночь была тихой. Где-то там, в своем пентхаусе, он, наверное, уже забыл обо мне, погрузившись в другие, более важные дела.
Но я-то знала. Я знала, что та короткая, болезненная встреча у подъезда, этот взгляд в пакет и эта усмешка — были только началом. Он бросил перчатку. И теперь, глядя на свои странные покупки, я понимала, что уже подняла ее.
Завтра будет новый день. Выходной. И у меня были планы. Очень конкретные, очень болезненные и до жути желанные планы. И впервые за долгое время я ложилась спать с чувством… томительного, тревожного ожидания.
Тишина в квартире стала густой, осязаемой. Я прислушивалась к ней, стоя посреди гостиной, и лишь отдаленный гул ночного города за окном подтверждал, что мир за стенами все еще существует. Но здесь, внутри, был только я. И он — его незримое присутствие, вплетенное в саму ткань этого вечера, в память моей кожи.
Мысль о том, что я действительно одна, наконец обрела твердую почву. Никаких посторонних взглядов, кроме моего собственного в темное окно. Никаких суждений. Только я и та часть меня, которую он так безжалостно высвободил. И эта часть требовала своего голоса.