— Мои обязанности изложены в кодексе.
— Ваши обязанности, — он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание, — заканчиваются там, где начинаются мои желания.
Он поднял руку, и я замерла, ожидая, что он дотронется до меня. Но он лишь провёл кончиком пальца по уголку папки с моими документами. Жест был поразительно интимным, полным скрытой силы.
— Вы ищете цифры, пробелы, ошибки, — продолжал он, его взгляд снова погрузился в меня, тяжёлый и пронзительный. — Я же вижу нечто иное. Я вижу напряжение в ваших плечах. Сомнение в ваших глазах. Я вижу, как вы пытаетесь дышать ровно, но не можете. Вы принесли мне свои бумаги, Элиана. А сами боитесь дрогнуть.
Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моего виска.
— Это не проверка. Это знакомство. Вы явились ко мне, думая о законе. А я смотрю на вас и думаю, как долго вы продержитесь, прежде чем понять, что настоящие правила пишутся не в ваших кодексах. Они пишутся здесь.
Он не предложил игру. Он констатировал факт. Факт его власти, его контроля. Он не видел во мне угрозы. Он видел женщину, которая осмелилась войти в его мир, и теперь этот мир, медленно и неумолимо, начинал поглощать её. И самое ужасное было то, что в глубине души, под слоем страха и профессионального долга, во мне рождалось тёмное, запретное любопытство — а что, если он прав?
Воздух в кабинете все еще вибрировал от его слов, от этой подавляющей ауры контроля, которую он излучал. Я пыталась отыскать в себе хоть крупицу гнева, возмущения его высокомерием, но находила лишь леденящий душу трепет. Он был прав. Я дрожала. И это не был страх.
— Кажется, мы начали наше знакомство с излишней… напряженности, — его голос, все тот же бархатный баритон, нарушил тягостное молчание. Он развернулся и жестом, полным непринужденной власти, указал на кожаное кресло перед своим столом. — Присядьте, мисс Вейн. Обсудим ваши цифры цивилизованно.
Это была ловушка. Я знала. Принять его условия — значит играть на его поле. Но отказаться — показать слабость. Собрав остатки воли, я кивнула и сделала шаг к креслу.
В этот момент он протянул руку для рукопожатия. Жест был странным, почти пародийным на фоне нашей предыдущей беседы, формальностью, которую он исполнял исключительно потому, что этого требовал мимолетный переход к «цивилизованности». Его рука была крупной, с длинными пальцами и ухоженной, но сильной.
Я автоматически вложила свою ладонь в его. Его хватка была твердой, теплой, почти обжигающей на моей холодной коже. И в этот миг, когда наши руки соприкоснулись, острый выступ массивного перстня на его мизинце — какое-то холодное, геральдическое изделие из платины — скользнул по моей коже и оставил на тыльной стороне ладони тонкую, яркую черту.
Острая, ясная боль. Быстрая, как укол иглы.
И вот что было самым ужасным, самым откровенным. Я не дернулась. Не вскрикнула. Не отпустила его руку. Наоборот. Мои пальцы рефлекторно сжались сильнее, будто пытаясь удержать это ощущение. Из моей груди вырвался короткий, едва слышный прерывистый вздох — не крик, а скорее стон облегчения, освобождения. Казалось, эта маленькая боль пронзила все напряжение, что копилось во мне с момента моего вторжения в его логово. Она была реальной, простой и потрясающе приятной. Это был ключ, повернувшийся в замке моей души, и все вдруг встало на свои места. Все мои странные реакции на его угрозы, на его подавляющее присутствие… Мое тело не боялось. Оно жаждало этого. Жаждало подчинения. Жаждало боли.
Это длилось всего секунду. Может, две.
Я тут же отпустила его руку, ощущая, как по щекам разливается густой румянец стыда. Но было поздно.
Артемио Висконти не шелохнулся. Его лицо оставалось маской абсолютной, непроницаемой холодности. Он не улыбнулся. Не поднял бровь. Не произнес ни слова. Но его глаза… его стальные глаза, которые секунду назад смотрели на меня с отстраненным любопытством, теперь преобразились. Они не сузились и не расширились. Они просто… углубились. Стали тяжелее, пристальнее. В них не было удивления. Был мгновенный, безошибочный расчет. Это был взгляд хищника, уловившего на ветру единственный, самый важный запах — запах крови. Запах слабости, которая была сильнее любой брони.
Он видел мой взгляд, упавший на тонкую алую полоску. Видел, как я, прежде чем одернуть руку, на мгновение задержала на ней взгляд, полный не страха, а странного, болезненного очарования. Он слышал тот сдавленный звук, что вырвался из моих губ. И он все понял.