Я не могла больше этого терпеть. Его словесные игры, его уверенность, его проникновение в каждую мою мысль — все это доводило до белого каления. Я хотела его оскорбить, унизить, заставить отступить. Сделать что-то, что вернуло бы мне ощущение власти.
Я: Ты просто трус. Который прячется за своими деньгами и своими подручными. Настоящей встречи лицом к лицу ты боишься. Легче слать сообщения и шпионить.
Три точки мигали дольше обычного. На мгновение я подумала, что попала в цель. Что его задело обвинение в трусости. Но когда ответ пришел, в нем не было ни гнева, ни раздражения. Лишь ледяная, отточенная точность.
Висконти: Боится ли огонь того, что обжигает? Я не боюсь тебя, Элиана. Я изучаю тебя. И то, что я вижу, восхищает. Твоя ярость… она такая живая. Такая настоящая. Она исходит из того же места, что и та самая, тихая дрожь ожидания. Ты злишься не на мою слежку. Ты злишься на саму себя. За то, что твое тело, твои нервы, твоя самая суть откликаются на мое внимание. И за то, что тебе это… нравится.
Я застыла, смотря на экран. Он сделал это снова. Он взял мою попытку атаки, мое обвинение, и превратил его в очередной инструмент для психологической пытки. Он не защищался. Он углублялся. И его последняя фраза была не просто словами. Она была диагнозом. Точным, безжалостным и… правдивым.
Ярость во мне сменилась леденящим ужасом. Он был прав. Я злилась на себя. За то, что даже сейчас, читая его сообщения, я чувствовала не только отвращение, но и странное, порочное волнение. За то, что его вторжение в мою жизнь, каким бы ужасным оно ни было, делало каждый мой день интенсивнее, острее, реальнее.
Он печатал снова.
Висконти: Ты спросила, чего я хочу. Я уже ответил. Твоего внимания. А теперь задам вопрос я. Чего хочешь ты? Продолжать прятаться? Или наконец признаться? Хотя бы себе.
Я не ответила. Я выключила телефон. На этот раз окончательно. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием телевизора.
Но тишина, которая последовала за этим, была еще страшнее. Потому что теперь в ней звучал не его голос, а мой собственный внутренний. И он задавал тот же самый вопрос: «Чего ты хочешь, Элиана?»
И самый ужас был в том, что у меня не было ответа. Вернее, ответ был, но я боялась себе в нем признаться. Потому что желание порядка, безопасности и профессиональной победы боролось во мне с чем-то другим. С темным, тихим, но настойчивым голосом, который шептал, что настоящая жизнь, та, что стоит того, чтобы ее прожить, начинается по ту сторону страха. И что человек по имени Артемио Висконти мог быть тем, кто откроет эту дверь.
Я осталась сидеть в темноте, прислушиваясь к этому внутреннему диалогу, понимая, что настоящая битва только начинается. И происходила она не в переписке с мафиозным боссом, а в глубинах моей собственной души.
Я сидела в темноте, и тишина давила на уши, становясь почти звенящей. Телевизор продолжал бубнить, но его звук был теперь просто белым шумом, фоном для хаоса в моей голове. Вопрос, который он задал, висел в воздухе, как ядовитый газ: «Чего хочешь ты?»
Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать мелкую дрожь, пробегавшую по коже. Он не просто играл со мной. Он проводил хирургическую операцию по вскрытию моей души, и каждое его слово было точным разрезом, обнажающим то, что я годами прятала под слоями профессиональной компетентности и строгого самоконтроля.
Мой взгляд упал на телефон, лежащий на диване черным, безжизненным прямоугольником. Он был похож на портал в тот иной мир, мир Висконти, где не было правил, а были только интенсивность и власть. И самое страшное было то, что часть меня скучала по этому миру уже сейчас. Всего несколько минут без его сообщений, и я чувствовала пустоту, спад напряжения. Как будто он впрыснул мне в кровь адреналин, и теперь мое тело требовало новую дозу.
«Признаться», — сказал он. Признаться в чем? В том, что его внимание, каким бы опасным оно ни было, заставляло меня чувствовать себя значимой? Не просто винтиком в системе, а человеком, чьи потаенные реакции имеют ценность? В том, что эта извращенная переписка была самым волнующим событием в моей жизни за последние годы?
Я встала и подошла к окну, раздвигая штору. Ночь была черной, городские огни казались далекими и холодными. Где-то там, в своем пентхаусе, он, наверное, улыбался, зная, что заронил в меня семя сомнения. И это семя уже прорастало, пуская корни в самой плодородной почве — в моем собственном страхе и любопытстве.
Я вспомнила конверт. «Ключ», — назвал он его. Он лежал на полке, и его присутствие в моем доме было таким же нарушающим границы, как и его сообщения. Два пути. Каллен с его обещаниями защиты и порядка, которые теперь казались такими хрупкими, такими… блеклыми по сравнению с ослепительной, опасной яркостью Висконти.