Молча, с той же ледяной эффективностью, он достал из внутреннего кармана пиджака идеально чистый, отглаженный белый платок из тончайшего батиста. Он протянул его мне. Его движения были плавными, лишенными всякой суеты.
— Кажется, мои аксессуары представляют опасность, — произнес он нейтрально. В его голосе не было ни извинений, ни насмешки. Только констатация.
Моя рука дрожала, когда я взяла платок. Шелковая ткань была невесомой.
— Спасибо, — прошептала я, прижимая белое полотно к порезу. Говорить было трудно. Горло пересохло. Я чувствовала себя полностью обнаженной, разоблаченной до самой своей больной, постыдной сердцевины. Он нашел мое слабое место. Не в документах. Во мне.
— Не стоит благодарности, — он отступил назад, к своему столу, его взгляд наконец отпустил меня, и я смогла перевести дух. Он сел в свое кресло, приняв позу полного контроля. — Теперь, о ваших несоответствиях, мисс Вейн. Я весь внимание.
Но я знала. Игра изменилась. Он больше не видел во мне просто налоговика. Он видел первоклассную мазохистку, которая только что сама, добровольно, вручила ему пульт от своего собственного сознания. И самое страшное было в том, как он на это отреагировал — без лишних слов, без злорадства. С молчаливым, абсолютным принятием. Как будто он всегда это знал. Как будто он только и ждал этого момента.
И в этой тишине, в этой спокойной уверенности, таилась куда большая опасность, чем в любой открытой угрозе.
Я прижала шелковый платок к порезу, ощущая, как стыд и странное возбуждение смешиваются в единый клубок внизу живота. Кровь быстро остановилась, оставив на безупречной ткани маленькое алое пятно, словно печать моего позора. Или моей капитуляции.
— Итак, мисс Вейн, — голос Висконти прозвучал ровно, вернув нас в русло формальностей. Он откинулся в кресле, его пальцы сложились домиком перед собой. — Эти транзакции на Кипр. Я полагаю, вас смущает их объем?
Я заставила себя встретить его взгляд. Его выражение было абсолютно нейтральным, профессиональным. Ни тени того острого, хищного интереса, что я видела секунду назад. Это было почти пугающе. Как если бы тот интимный, разоблачающий момент и не случался.
— Не только объем, мистер Висконти, — мой голос прозвучал хрипло, и я прочистила горло, пытаясь вернуть ему твердость. Я открыла папку, мои пальцы слегка дрожали. — Схема их проведения через цепочку дочерних компаний не соответствует заявленным в декларациях целям. Это выглядит как намеренное сокрытие налогооблагаемый доход.
Он слегка кивнул, будто выслушивая отчет подчиненного.
—Вы говорите о «Амальтее Холдингс» и «Сильвер Вей Корпорейшн». Эти структуры были созданы для диверсификации рисков в период нестабильности на азиатских рынках. Все документы имеются. Я могу предоставить их вашему отделу.
— Я бы хотела изучить их сейчас, — парировала я, чувствуя, как почва под ногами становится чуть тверже. Это была моя территория. Закон, цифры, документы.
— Конечно, — он наклонился к селектору на столе. — Лорен, принесите файл по «Амальтее» и «Сильвер Вей» за последний финансовый год. — Он отпустил кнопку и снова уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, аналитическим. — Вы очень дотошны. Большинство ваших коллег ограничиваются поверхностными запросами.
— Моя работа — докапываться до сути, — ответила я, опуская взгляд на свои бумаги.
— До сути, — он повторил за мной, растягивая слова. — Интересная формулировка. А что, по-вашему, является «сутью» этого дела, мисс Вейн? Деньги? Или что-то другое?
Вопрос повис в воздухе, нагруженный скрытым смыслом. Он снова вышел за рамки деловой беседы, но сделал это так изящно, что упрекнуть его было не в чем.
— Суть в соблюдении закона, — ответила я, но прозвучало это слабо, заученно.
Он покачал головой, почти с сожалением. — Закон — это лишь инструмент. Как скальпель. В руках одного он несет исцеление. В руках другого… причиняет боль. Вопрос в том, какую цель преследует тот, кто держит этот скальпель. Вы исцеляете бюджет, мисс Вейн? Или вам просто нравится сам процесс? Ощущение острой стали, входящей в плоть чужих финансовых просчетов?
От его слов по моей коже побежали мурашки. Он снова говорил на двух языках одновременно. Внешне — о метафорах работы. Внутренне — он снова касался той самой, только что обнаженной струны. Он проверял границы. Смотрел, как я отреагирую на упоминание боли, на острый, режущий образ.
Я заставила себя поднять на него взгляд, стараясь, чтобы в нем читалась только холодная профессиональная отстраненность.
—Мне нравится порядок, мистер Висконти. Хаос и уклонение от обязанностей этот порядок нарушают.