— А что насчет самого Висконти? — спросила я, когда разговор иссяк. — Что вы о нем думаете? Как о человеке?
Каллен задумался, проводя пальцем по конденсату на своем бокале.
—Опасно умный. Харизматичный. И абсолютно аморальный. Он рассматривает людей как ресурс. Или как развлечение. У него нет понятия лояльности, кроме лояльности к самому себе. Вы для него… — он посмотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление, — вы для него и то, и другое. И ресурс, чтобы добраться до меня, и развлечение, потому что вы… не такая, как все.
От его слов стало немного холодно. Он был прав. Но в его устах это звучало как клинический диагноз, а не как откровение.
—А какая я? — не удержалась я.
— Сильная, — без колебаний ответил он. — Упрямая. И, простите за откровенность, немного наивная. Вы верите в систему. В закон. И это ваша сила и ваша слабость в этом деле. Висконти системы не признает.
Разговор пошел в другое русло. Он спросил обо мне — о моей работе, о том, как я пришла в налоговую. Я рассказывала, он слушал внимательно, кивая. Это было приятно. Нормально. Как будто я была обычным человеком, а не пешкой в смертельной игре. Он напоминал золотистого ретривера — преданного, надежного, понятного. Того, кто принесет тапочки и будет охранять сон. После хищной, кошачьей грации Висконти это общение было глотком свежего воздуха. Но воздухом с чуть заметным привкусом пресности.
Мы проговорили еще около часа. Пиво у него закончилось, мое вино — тоже. Он предложил проводить меня до дома. Я согласилась.
Дорогой мы шли молча. Вечер был тихим и прохладным. Он шел рядом, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым. Защищающим. У подъезда я остановилась.
—Спасибо за вечер, Майк. И за информацию.
—Всегда пожалуйста, Элиана, — он улыбнулся. — И помните, вы не одна. Я всегда на связи.
Он повернулся и ушел, его силуэт быстро растворился в сумерках. Я постояла еще мгновение, глядя ему вслед, и почувствовала странную пустоту. Все было правильно. Вежливо, безопасно, профессионально. Но чего-то не хватало. Той самой остроты, того самого лезвия, что разрезало привычную реальность в клочья.
Я поднялась в квартию. Тишина снова встретила меня, но на этот раз она показалась гнетущей. Я включила свет в гостиной, и мой взгляд упал на вазу с фруктами на кухонном столе. Я хотела чаю. Подошла к шкафу, чтобы взять чашку. Моя любимая, керамическая, с небольшим изъяном — крошечной, почти невидимой трещинкой на ручке.
И вот тогда, когда мои пальцы обхватили теплую глину ручки, что-то во мне щелкнуло. Воспоминание о вечере с Калленом, такое ровное, такое ванильное, натолкнулось на память о стальных глазах Висконти, о его словах: «Ты хочешь знать, на что я способен. И на что способна ты сама».
Я взяла чашку. Она была целой, прочной. Но трещинка на ручке казалась вдруг кричащим символом хрупкости того спокойствия, которое я пыталась построить.
Я не хотела чая. Я хотела… чувствовать. Что-то реальное. Что-то, что вернуло бы мне ощущение собственного тела, которое в последние дни казалось чужим, обиталищем чужих мыслей и чужих страстей.
Я пошла в ванную, чтобы умыться. Включила воду, и пока она нагревалась, смотрела на свое отражение в зеркале. Уставшее лицо. Глаза, в которых плескалась тревога. Я провела рукой по щеке, потом по шее. Кожа была гладкой, живой. Но под ней все было одеревеневшим от напряжения.
Мне нужно было это напряжение сбросить. Выпустить пар. Я знала только один способ. Тот самый, постыдный и единственно действенный.
Я вернулась на кухню. Подошла к столу. Моя рука снова потянулась к той самой чашке. Но на этот раз не для того, чтобы пить.
Я взяла ее и, не давая себе времени на раздумья, с силой сжала. Не чтобы разбить. А чтобы почувствовать. Давление гладкой, прохладной глины на ладонь. Я сжимала ее все сильнее, пока костяшки пальцев не побелели. Глухое, упругое сопротивление. И тогда я, почти неосознанно, провернула запястье, прижав острый край основания чашки к своему предплечью.
Боль была не резкой, как от лезвия, а глубокой, давящей. Тупой и интенсивной. Именно такой, какая мне была нужна. Я вжала край чашки в кожу, чувствуя, как плоть под ней сминается, посылая в мозг ясный, неоспоримый сигнал. Я зажмурилась, позволяя волне ощущений накрыть себя. Это было… облегчением. Простым, физическим, чистым. Все мысли о Висконти, о Каллене, о конверте — все растворилось в этом белом шуме боли. Я дышала глубоко и ровно, чувствуя, как каменеют плечи и по спине пробегают мурашки.