Он ждал меня в небольшой, круглой комнате, стены которой представляли собой аквариумы с медузами. Они парили в темной воде, подобно призрачным шелковым куполам, подсвеченным изнутри нежным, фосфоресцирующим светом. Ни стола, ни стульев. Только низкий диван в центре и он, стоящий у стекла, наблюдающий за этим беззвучным балетом.
Висконти обернулся. На нем не было пиджака, лишь темная рубашка с расстегнутым воротником, и в этом была та же небрежная власть, что и в смокинге.
— Во время, — произнес он, и его голос слился с тишиной комнаты. — Я ценим пунктуальность. Подходи.
Я сделала несколько шагов, чувствуя, как мое изумрудное платье шелестит по каменному полу. Я остановилась рядом с ним, следуя его взгляду к медузам.
— Смотри, — сказал он тихо. — Апофеоз бессознательного. Они не борются. Не преодолевают. Они просто… существуют. Принимают форму течения, и оно несет их, и в этой капитуляции — абсолютная грация. Они не знают боли. Они знают только импульс, мягкое сокращение, которое движет их вперед. Разве это не совершенство?
Его слова висели в воздухе, обволакивая, как шелк. Он не смотрел на меня, он смотрел на медуз, но говорил-то он мне.
— Некоторые думают, что интенсивность — удел грубых ощущений, — продолжал он, медленно поворачиваясь ко мне. Его глаза в призрачном свете аквариума казались бездонными. — Резкий звук. Вспышка. Порез. Но это — язык для глухих. Примитивный код. Есть другая интенсивность. Та, что рождается в тишине. В паузе между тактами музыки. В едва заметном дрожании лепестка, прежде чем он упадет.
Он сделал шаг ко мне.
—Ты ищешь подтверждения своего существования в боли. Потому что это просто. Потому что это крик. Но я могу показать тебе шепот, который звучит громче любого крика.
Он поднял руку, и я замерла, ожидая прикосновения, грубого, доминирующего. Но его пальцы лишь остановились в сантиметре от моей щеки, не касаясь кожи.
— Чувствуешь? — прошептал он. — Напряжение. Ожидание. Воздух между моей кожей и твоей… он вибрирует. В нем больше жизни, чем в самой жгучей боли. Это первая нота той симфонии, о которой ты не подозревала.
Он медленно провел рукой по воздуху вдоль моего плеча, вниз, по руке. Я чувствовала не тепло, а… волну. Электрический след, оставленный его почти-прикосновением. Мурашки бежали по коже, и дыхание застряло в горле. Это было невыносимо. В тысячу раз более интимно и властно, чем любое физическое воздействие.
— Есть наслаждение в подчинении, — его голос был тихим, как мысли в моей собственной голове. — Но есть наслаждение и в абсолютной чувствительности. В умении слышать, как поет твоя собственная кровь. В умении ощущать вкус тишины. В умении видеть, как тень ложится на бархат, и чувствовать это, как поглаживание.
Он наконец коснулся меня. Но не так, как я ожидала. Кончиком одного пальца он легчайше, почти невесомо, провел по тыльной стороне моей ладони, по тому самому месту, где когда-то оставил порез.
— Боль — это ключ, который ломает замок, — сказал он, глядя на свою работу. — Но есть отмычки. Искусные, тихие. Они открывают те же двери, но… без разрушений. Они позволяют не просто вынести ощущение, а… раствориться в нем. Стать им.
Его палец лежал на моей коже, и это было похоже на падение снежинки. Но от этого прикосновения по всему моему телу расходилась горячая дрожь.
— Я не предлагаю тебе отказаться от остроты, Элиана, — его взгляд поднялся на меня, тяжелый и обещающий. — Я предлагаю тебе сменить инструмент. Вместо топора — скальпель. Вместо крика — многоточие. И тогда ты обнаружишь, что наслаждение, полученное без усилия, без борьбы… оно проникает глубже. И привязывает навсегда.
Он убрал палец, оставив на коже призрачное, пылающее воспоминание.
— Хочешь, я покажу тебе, как это — чувствовать, а не просто терпеть?
Глава 9
Его слова повисли в воздухе, словно фосфоресцирующие медузы в темной воде — невесомые, гипнотические и ядовитые. «Чувствовать, а не просто терпеть». Это была ловушка, конечно. Самая изощренная из всех, что он расставлял. Он предлагал мне отказаться от моего щита, от моей брони, сделанной из боли и контроля, и отдаться на волю ощущений, которые он будет дирижировать. И самое ужасное было то, что мое тело, предавшее меня еще в его кабинете, уже откликалось на этот призыв. Дрожь от его почти-прикосновения все еще бежала под кожей, и в ней не было ничего от знакомого, уютного жжения боли. Это было что-то новое. Опасное.