В этот момент в кабинет вошла ассистентка — та самая, что пыталась меня остановить внизу. Она молча положила на стол толстую папку. Ее взгляд скользнул по мне, по платку в моей руке, и в ее глазах мелькнуло что-то быстрое, почти незаметное — не удивление, а скорее… понимание. Как будто она видела подобное раньше. Она так же молча вышла.
Висконти открыл папку. — Вот, — он отодвинул ее ко мне через стол. — Изучайте. Документы в полном порядке. Как и все в моей жизни. Беспорядок… раздражает.
Я потянулась за папкой. В тот же миг его рука лежала на ней, и когда мои пальцы коснулись обложки, он не убрал свою. Наша кожи соприкоснулась снова. На этот раз не было кольца, не было пореза. Был лишь жар его ладони и легкое, почти незаметное давление. Он не смотрел на меня, он изучал документ на столе, но все его внимание было сосредоточено на этой точке контакта. Он снова проверял меня. Будто спрашивал: «Ты выдержешь? Это простое прикосновение? Или тебе нужно больше?»
Я замерла, не в силах отдернуть руку. Прикосновение было легким, но оно жгло. Оно парализовало мою волю. Мое сердце бешено заколотилось в груди, посылая кровь в виски. Я чувствовала, как по моей спине пробегает горячая дрожь. Это было унизительно. И пьяняще.
— Кажется, вы что-то хотели сказать, мисс Вейн? — его голос прозвучал тихо, он все еще не смотрел на меня.
Я ничего не хотела сказать. Я просто не могла пошевелиться, пойманная в ловушку этого простого, но властного прикосновения. Он демонстрировал свою власть надо мной самым простым из возможных способов, и мое тело отзывалось на это с постыдной готовностью.
Наконец, он медленно, с нарочитой неспешностью, убрал свою руку, словно давая мне передышку. Или отнимая источник удовольствия.
— Изучайте, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучали легкие, едва уловимые нотки удовлетворения. Он поймал еще один кусочек моей тайны. Он увидел, что даже простое, доминирующее прикосновение способно вывести меня из равновесия. И что мне это нравится.
Я взяла папку, стараясь дышать ровнее. Деловой разговор продолжался. Мы обсуждали амортизацию, налоговые вычеты, международные соглашения. Но под этим ровным, профессиональным фасадом бушевала совсем другая буря. Он методично, шаг за шагом, изучал не мои документы, а меня. Искал границы моей выносливости, дозируя давление, прикосновения, двусмысленные фразы.
И я, пытаясь сохранить маску инспектора, понимала, что проигрываю эту битву. Потому что часть меня, та самая, что он так безошибочно вычислил, уже жаждала следующего удара. Следующего момента боли. Следующего проявления его абсолютного контроля.
Последующие полчаса прошли в призрачном подобии деловой беседы. Я задавала вопросы, опираясь на документы из принесенной папки. Он отвечал — четко, лаконично, подкрепляя каждое слово распечатками и договорами. Казалось, он действительно мог предвидеть любой мой запрос и уже подготовил на него идеальный, с юридической точки зрения, ответ.
Но под этим слоем легальной белизны пульсировала другая реальность. Каждое его движение, каждый взгляд были теперь нагружены двойным смыслом.
Когда я, уткнувшись в бумаги, слишком резко перелистнула страницу и бумажный край больно дернул кожу на подушечке пальца, я невольно вздрогнула и прикусила губу. Не от боли, а от внезапного, острого всплеска ощущения.
Из-за стола донелся тихий, почти неслышный звук. Не смех. Скорее, низкое, удовлетворенное «хм». Я подняла глаза. Он смотрел не на мой палец, а на мое лицо, будто фиксируя малейшую гримасу, малейшую тень реакции. Он изучал меня, как сложный, но увлекательный график.
— Бумага порой опаснее стекла, не находите? — произнес он нейтрально, вертя в пальцах массивную ручку из черного оникса. — Кажется такой безобидной, но может оставить глубокий след.
Я промолчала, снова чувствуя, как горит лицо. Он снова это сделал. Ввернул в обычную фразу намек, который только я могла понять. Он не просто констатировал факт. Он спрашивал: «Нравится? Чувствуешь этот след?»
Я собралась с духом и продолжила, задавая вопрос о налоговых льготах на инвестиции. Мой голос звучал ровно, но внутри все было перекошено. Я ловила себя на том, что в самых острых моментах нашего словесного поединка, когда он парировал мой вопрос неопровержимым контраргументом, в груди расцветала та же странная, сжимающая спазмом волна, что и от пореза. Унижение от его интеллектуального превосходства смешивалось с порочным удовольствием. Он был сильнее. Умнее. Контролировал все. И часть меня ликовала от этого.
Наконец, я поняла, что дальше тянуть бессмысленно. Все его документы были в идеальном порядке. По крайней мере, на поверхностном уровне. Чтобы докопаться до сути, нужны были месяцы работы, ордера, целая команда. То, чего у меня не было.