Я не отвечала. Я ела, и каждый кусочек был для меня откровением. Он не просто кормил меня. Он перепрограммировал мои ощущения, подменяя грубые, понятные мне коды боли на сложные, многослойные шифры наслаждения.
Главным блюдом стала рыба — дорадо, запеченная в соляной корке с лепестками роз и фенхелем. Он сам расколол панцирь, и в воздух брызнул аромат моря, смешанный с цветочной нежностью. Мясо рыбы было белоснежным, слоистым, тающим во рту. Оно подавалось с эмульсией из шафрана и капли апельсинового сока, которая оставляла на языке долгое, теплое, слегка горьковатое послевкусие, как воспоминание о чем-то прекрасном и утраченном.
— Страдание оставляет шрам, — сказал Висконти, наблюдая, как я проглатываю первый кусок. — А наслаждение… оно оставляет эхо. Оно живет в тебе долго после того, как источник исчез. Шрам напоминает о боли. Эхо… манит вернуться.
Десерт был апофеозом его философии. Он назывался «Лунная соната». На тарелке из черного стекла лежал идеальный шар из белого шоколада. Официант, появившийся на этот раз словно из ниоткуда, полил его из маленького кувшина горячим темным шоколадом. Под тонкой глазурью открылся не крем и не мусс, а… матово-серебристая, мерцающая поверхность, похожая на лунную пыль. Это был мусс из тапиоки и кокосового молока, приправленный ванилью и чем-то еще, неуловимым, что делало его вкус холодным и космическим. Он таял на языке бесшумно, не оставляя сладости, лишь ощущение легкости и тайны.
Когда я доела последнюю крошку, воцарилась полная тишина. Я откинулась на спинку кресла, чувствуя себя опустошенной и наполненной одновременно. Мои чувства были обострены до предела, каждая нервная окончание пела. Я смотрела на город внизу, и он казался мне игрушечным, нереальным. Реальностью был только этот стеклянный купол, звезды и он.
Он встал и подошел ко мне, остановившись сзади. Его руки легли на спинку моего кресла по обе стороны от моей головы. Я чувствовала его тепло, его запах.
— Видишь? — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихий и властный. — Я не забрал у тебя контроль, Элиана. Я показал тебе, что его можно отдать добровольно. И в этой капитуляции обрести не слабость, а… невероятную свободу. Боль заставляет тебя цепляться за себя. А наслаждение… оно позволяет раствориться. Стать частью чего-то большего. Стать частью… моей вселенной.
Одна его рука медленно опустилась и легла на мое обнаженное плечо. Не сжимая. Не владея. Просто… утверждая свое присутствие. И в этот раз я не вздрогнула. Не попыталась отстраниться. Волна тепла разлилась от его прикосновения по всему телу, тяжелая, медленная, омывающая. Это было не похоже на острый укол боли. Это было похоже на прилив. И он был прав — это эхо было куда страшнее и притягательнее любого шрама.
Я проигрывала эту битву. Более того, та часть меня, что он растлевал своими «отмычками», уже не хотела победы. Она хотела капитулировать. Полностью. Окончательно. И позволить этому эху звучать в себе вечно.
Его рука лежала на моем плече, а город мерцал внизу, словно рассыпанные бриллианты. Воздух был густым от невысказанного, от этой новой, изощренной формы его власти. И именно тогда, поддавшись последнему инстинкту самосохранения, я попыталась надеть свой профессиональный панцирь, как нищий надевает свою последнюю, выцветшую рубаху.
Я сделала глубокий вдох, заставив свой голос звучать ровно, отстраненно, как в его кабинете в тот первый день.
—Говоря о вселенных, мистер Висконти, — начала я, глядя прямо перед собой, на темный горизонт, — ваша финансовая вселенная по-прежнему вызывает вопросы. Трансфертные цены в «Сильвер Вей Корпорейшн» за последний квартал...
Я не успела закончить. Его пальцы на моем плече не сжались, не стали грубыми. Нет. Они совершили нечто иное — легкое, почти незаметное движение, скорее ласкающее, чем доминирующее. Но в нем была такая концентрация внимания, что мои слова застряли в горле.
— Шш-ш, — он произнес это не как приказ, а как укоризну, полную странной нежности. — Не сейчас. Не здесь.
Его рука скользнула с моего плеча вниз, по руке, пока не нашла мою руку, лежавшую на столе рядом с бокалом. Он накрыл ее своей ладонью. Его прикосновение было теплым, сухим, и в нем не было ни капли той агрессии, что я подсознательно ждала. И от этого оно было в тысячу раз более властным.
— Твои пальцы, — тихо сказал он, его большой палец принялся медленно, гипнотически водить по моим костяшкам. — Они всегда слегка сжаты. Даже когда ты пытаешься расслабиться. В них живет напряжение. Готовность к бою. Сопротивление.