Он мягко, но неумолимо разжал мою ладонь, превратив ее из кулака в открытую, беззащитную поверхность. И тогда его палец замер. Он коснулся едва заметного, тонкого, белесого шрама на внутренней стороне моего запястья. Старого. Оставленного не чашкой, а чем-то другим, в далекой, другой жизни.
Я резко дернула руку, но он не отпустил. Его хватка оставалась мягкой, но абсолютно несокрушимой. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к этому крошечному, постыдному свидетельству моей слабости.
— И это, — его голос стал тише, но в нем появилась новая, опасная глубина. Он провел кончиком пальца по шраму, и по моей коже побежали ледяные мурашки. — Это не от дверцы шкафа. И не от бумаги.
Он, наконец, поднял на меня глаза. В их стальной мгле не было ни насмешки, ни торжества. Была какая-то странная, неподдельная суровость. Почти… гнев.
— Я не хочу, чтобы ты причиняла себе боль, Элиана, — произнес он, и каждое слово падало, как отполированная галька, в тишину, нарушаемую лишь биением моего сердца.
От этих слов у меня перехватило дыхание. Это была последняя фраза, которую я ожидала услышать. Обличение — да. Использование моей слабости против меня — конечно. Но не это. Не эту тихую, холодную ярость, направленную, казалось, не на меня, а на мои шрамы.
— Я… не понимаю, о чем вы, — прошептала я, чувствуя, как предательский жар заливает щеки. Я снова попыталась высвободить руку, но он лишь укрепил свою хватку, не причиняя боли, просто не позволяя мне убежать.
— Не лги мне, — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — И, что более важно, не лги себе. Ты используешь боль как якорь. Как способ доказать себе, что еще чувствуешь, что еще существуешь, когда мир становится слишком невыносимым. Это примитивный механизм. Грубый. Как дубина.
Его палец снова лег на шрам.
—Я показываю тебе целую симфонию ощущений, а ты продолжаешь слушать один и тот же какофоничный аккорд. Это оскорбительно. Для тебя самой. И… для меня.
«Для меня». Эти два слова прозвучали громче любого обвинения. В них была странная, извращенная претензия на обладание. Как если бы я портила его собственность.
— Вы не имеете права... — начала я, но голос мой снова предательски дрогнул.
— Имею, — отрезал он, и его взгляд, наконец, оторвался от моего запястья и впился в мои глаза. — С того момента, как ты вошла в мой кабинет, дрожащая от страха и возбуждения, с того момента, как твое тело откликнулось на мою боль, я принял на себя ответственность. Ты искала Мастера, который будет управлять твоей болью. А я нашел ученицу, которую нужно научить чему-то большему. Боль — это для начинающих. Для тех, кто не в состоянии оценить тонкость.
Он отпустил мою руку. На коже, где лежали его пальцы, осталось ощущение тепла, а на месте шрама — странное, пылающее онемение.
— Я не запрещаю тебе чувствовать, Элиана. Я запрещаю тебе калечить то, что принадлежит мне, — он произнес это с ледяной простотой, как констатацию неоспоримого факта. — Твое тело. Твою нервную систему. Твое восприятие. Все это теперь — мое. И я не потерплю вандализма по отношению к своей собственности.
Он откинулся на спинку стула, снова взял свой бокал. Романтическая атмосфера не исчезла. Она трансформировалась. Стала тяжелее, опаснее. Это был не ужин соблазнения. Это был ритуал присвоения.
— Ты спрашиваешь о налогах, — он продолжил, и в его голосе снова появились знакомые нотки легкой насмешки. — О цифрах на бумаге. Это твой способ отгородиться. Убежать в знакомую территорию долга и правил. Но мы с тобой уже далеко зашли от этого. Ты не здесь ради налогов. Ты здесь, потому что я позвал. И потому что часть тебя, самая умная, самая жаждущая часть, уже поняла, что настоящий долг — не перед государством. А перед самой собой. Познать себя до конца. И для этого… тебе нужен я.
Он сделал глоток вина, его глаза не отрывались от меня.
—Так что оставь свои отчеты для того наивного полицейского. Он верит в правила. А мы с тобой… — он медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме чистой, безраздельной власти, — мы уже пишем свои собственные. И первое правило — ты больше не причиняешь себе вреда. Боль, которую ты получишь, будет исходить только от меня. И она всегда будет иметь цель. И смысл. В отличие от этих… — он кивнул в сторону моего запястья, — этих безмолвных криков в пустоту.
Я сидела, парализованная. Его слова обволакивали меня, как ядовитый плющ. Они лишали меня последнего оплота — права на мою собственную боль, на мой собственный способ справляться с реальностью. Он объявлял себя единственным законным источником моих ощущений. И самое ужасное было то, что в глубине души, в той самой темной, постыдной бездне, которую он нашел и оккупировал, его слова встречали не сопротивление, а ликующий, трепещущий отклик.