Он видел мои шрамы. И он не использовал их, чтобы унизить меня. Он использовал их, чтобы предъявить права. Чтобы доказать, что понимает меня лучше, чем я сама. И в этом безумии была своя, чудовищная логика.
Я больше не пыталась говорить о работе. Я просто смотрела на него, на этого человека, который за несколько недель перевернул всю мою жизнь с ног на голову и теперь диктовал условия моего собственного существования. И я понимала, что проиграла не тогда, когда вскрыла конверт. Я проиграла сейчас. Потому что когда он сказал «не причиняй себе боли», я не почувствовала гнева. Я почувствовала… облегчение.
— Ты не веришь мне, — констатировал он, и в его голосе не было вопроса, лишь легкое разочарование, как у учителя, видящего, что ученик не справляется с простейшим уравнением. — Ты все еще цепляешься за старые привычки, как за спасательный круг в океане, который я предлагаю тебе пересечь. Позволь мне показать тебе разницу.
Он поднялся, и его тень на мгновение поглотила меня. Он не потянул меня за собой, не сделал ни одного повелительного жеста. Он просто пошел к лифту, и я, как загипнотизированная, последовала за ним, оставив на столе недопитое вино и невысказанные вопросы о налогах.
Лифт умчал нас вниз, но не к выходу. Мы вышли в подземный гараж, где в полной темноте, словно хищник в засаде, стоял его низкий спортивный автомобиль. Он открыл мне дверь, и я скользнула внутрь. Салон пахло кожей и холодным металлом.
Мы ехали молча. Город за тонированными стеклами был чужим, размытым сном. Я не спрашивала, куда мы направляемся. Это больше не имело значения. Он вел, и я позволяла вести.
Он остановился у ничем не примечательного старого здания в промышленном квартале. Ни вывесок, ни огней. Только массивная, покрытая граффити дверь. Он приложил ладонь к сканеру, почти скрытому под слоем краски, и дверь бесшумно отъехала в сторону.
Внутри нас охватила полная, оглушающая тишина. И запах — старых деревянных балок, пыли и… чего-то сладковатого, пряного, что щекотало ноздри. Он провел меня по длинному, слабо освещенному коридору, и мы оказались в огромном пространстве, которое когда-то, должно быть, было заводским цехом.
Теперь это был храм.
Высоченные потолки терялись в темноте. Свет исходил лишь от сотен, тысяч крошечных огоньков, мерцающих в стеклянных колбах и трубочках, оплетающих стены, как фантастические лианы. Вдоль стен стояли причудливые аппараты из меди, латуни и темного дерева, тихо пощелкивающие и испускающие клубы пара с тем самым сладковатым ароматом. В центре зала на возвышении стояла единственная кушетка, покрытая простой серой тканью.
— Моя лаборатория, — произнес Висконти, и его голос был поглощен тишиной, не нарушая ее, а становясь ее частью. — Здесь я изучаю природу ощущений. Не через грубое вмешательство, а через… убеждение.
Он подошел к одному из аппаратов. Там, в колбе из тончайшего стекла, медленно вращалась густая, янтарная жидкость.
— Это не наркотик, — сказал он, отвечая на мой немой вопрос. — Это ключ. Смесь эфирных масел, подобранная с точностью до молекулы. Она не меняет твое сознание. Она… очищает его. Стирает шум. Позволяет услышать музыку твоего собственного тела без помех.
Он взял небольшую, похожую на курительную трубку, конструкцию из темного дерева и поднес ее к моим губам.
— Вдохни, — это был мягкий приказ.
Я колебалась. Это было безумием. Принимать неизвестное вещество от этого человека в этом подземном святилище. Но запрет, который он наложил всего час назад — «не причиняй себе боли» — уже работал внутри меня, парализуя волю к сопротивлению. Я послушалась.
Воздух, который я втянула в легкие, был прохладным и обладал сложным, многослойным ароматом. Сначала — свежесть мяты и эвкалипта, очищающая разум. Затем — теплота сандала и ладана, успокаивающая дрожь в теле. И наконец — тонкая, едва уловимая горчинка полыни, обостряющая все чувства до предела.
Эффект был мгновенным, но не оглушающим. Мир не поплыл, не закружился. Наоборот. Он стал невероятно четким, ясным. Я слышала тиканье какого-то механизма в другом конце зала, как если бы он стоял у моего уха. Я видела каждую пылинку, парящую в луче света. Я чувствовала текстуру ткани моего платья на коже как никогда остро. Но самое главное — исчез внутренний шум. Тот постоянный фон тревоги, анализа, самокритики, что всегда звучал в моей голове. Наступила тишина. Та самая, о которой он говорил — тишина наполненности.