— Я была дома, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы в них читалась лишь усталость. — Приняла душ и легла спать. Это был тяжелый вечер.
Он кивнул, но его взгляд не отпускал меня. Он видел что-то. Какую-то тень на моем лице, какую-то новую глубину в глазах, которую оставил после себя Висконти.
— Я беспокоился о вас, — тихо сказал он, и его голос на мгновение смягчился. — После того танца… Вы выглядели не самим собой. Как будто вас… гипнотизировали.
Он был чертовски проницателен.
— Просто устала, Майк, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — И нервное напряжение. Знаете, играть роль на таком мероприятии.
— Конечно, — он согласился, но не выглядел убежденным. Он откинулся на спинку стула, его поза стала чуть менее официальной. — Элиана, я должен это сказать. Как партнер и как человек, который… которому не все равно. Будьте с ним осторожнее. То, что он делает… это не просто ухаживания. Это метод. Он изучает людей. Находит их слабые места. И использует их. Я видел, как он на вас смотрел. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд хирурга, который нашел идеальный скальпель для сложной операции.
Его слова были ударом под дых. Потому что они были правдой. Но это была не вся правда. Да, он был хирургом. Но он не просто резал. Он исцелял. Или, по крайней мере, то, что он делал, ощущалось как исцеление от какой-то старой, мучительной болезни.
— Я понимаю, Майк, — сказала я, и на этот раз в моем голосе прозвучала искренняя усталость. — Я профессионал. Я не забываю, кто он, и кто я.
— Я надеюсь, — он тяжело вздохнул. — Потому что я тоже профессионал. И я вижу, как эта игра на вас влияет. Вы стали отстраненнее. Как будто часть вас постоянно где-то витает. И это меня тревожит.
Он встал.
— Ладно, я пойду. Если вспомните что-то еще о том вечере, что-то, что может показаться незначительным… позвоните. Всегда.
Он ушел, оставив меня наедине с гулкой тишиной кабинета и оглушительным гулом моих мыслей.
Я подошла к окну. Мой кабинет был на девятом этаже, и вид открывался на серые крыши соседних зданий. Небо было затянуто облаками. После планетария Висконти все здесь казалось таким убогим, таким ограниченным.
«Вы стали отстраненнее». Каллен был прав. Но он ошибался в причине. Я была отстранена не потому, что меня сломали. А потому, что мне показали дверь в другой мир, и теперь этот, реальный, казался лишь его бледной, неудачной копией.
Во мне боролись два человека. Инспектор Элиана Вейн, которая слышала трезвое предупреждение коллеги и чувствовала жгучую вину за свою ложь. И та другая Элиана, которую открыл Висконти, — женщина, жаждущая ощущений, уставшая от контроля и нашедшая извращенную свободу в капитуляции.
Какой я должна быть? Профессионалом, который выполняет долг? Или ученицей, которая хочет продолжить урок?
Я вспомнила свое запястье. Старый шрам. И тот чистый сигнал, который стер его память. Висконти предлагал не просто запрет на боль. Он предлагал целую философию. Иерархию ощущений, на вершине которой находилось то, что я испытала в его лаборатории.
Каллен предлагал безопасность, долг и лед для ушибов. Висконти — опасность, свободу от долга и ключи к царству неземного наслаждения.
Я повернулась от окна и снова села за стол. Передо мной лежала распечатка — тот самый список телефонных номеров с «Вайпер Холдингс», который Каллен принес мне в ту ночь, когда увидел синяк на моей руке. Доказательство. Улика. Возможность нанести удар.
Я провела пальцем по фамилиям. Раньше это вызывало во мне профессиональный азарт. Ощущение охоты. Сейчас это было просто бумагой. Цифрами. Игрушками в песочнице, пока где-то там существовал целый океан.
Я открыла ящик стола и достала оттуда шелковый платок Висконти. Тот самый, с каплей моей крови. Я прижала его к лицу. Ткань была невесомой, и от нее все еще пахло им. Сандалом и кожей. И чем-то еще… обещанием.
Каллен спрашивал, где я была. Я солгала ему. И, глядя на этот платок, я понимала, что сделаю это снова. Потому что правда принадлежала тому миру, куда он меня увлек. А этот мир, мир налоговых отчетов и полицейских расследований, все больше ощущался как сон. Неприятный, затяжной сон, из которого мне наконец-то показали выход.
И самый ужас заключался в том, что я уже не хотела просыпаться.
Я сидела, сжимая в руке шелковый платок, как амулет, связывающий меня с той ночью. Запах сандала и кожи, едва уловимый, был сильнее любого довода рассудка. Он был прав — наслаждение оставляло эхо. И это эхо сейчас звучало во мне громче голоса долга, громче тревожных вопросов Каллена.