Я закрыла папку. Движение было окончательным.
—Благодарю вас за предоставленные документы, мистер Висконти. На сегодня у меня все вопросы. Они будут изучены, и в случае необходимости мы свяжемся с вами официально.
Он кивнул, не вставая. — Всегда к вашим услугам, мисс Вейн. Я ценю тщательность проверки.
Его взгляд скользнул по платку, который я все еще бессознательно сжимала в руке. Я последовала за его взглядом и на мгновение застыла, глядя на алую метку на белоснежном батисте.
— Можете оставить его себе, — сказал он мягко. — На память о нашем… первом знакомстве.
В его голосе не было ни насмешки, ни фамильярности. Была лишь тихая, неоспоримая уверенность в том, что это знакомство — лишь первая глава.
Я не стала ничего говорить. Просто сунула платок в карман пиджака, чувствуя, как шелк обжигает кожу сквозь ткань. Я собрала свои вещи, встала и, не глядя на него, направилась к выходу. Спину я держала прямо, шаги были твердыми. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, владеющий. Он провожал меня взглядом, как коллекционер провожает взглядом только что приобретенную редкую вещь, еще не решив, где именно она займет свое место в его коллекции.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я остановилась в коридоре, прислонившись ладонью к холодной стеклянной стене. Ноги внезапно подкосились. Сердце бешено колотилось. Я сжала в кармане окровавленный платок, и по телу пробежала новая, стыдная волна жара. Не от боли. От предвкушения.
Спуск в лифте показался вечностью. Я ловила на себе взгляды сотрудников, и мне казалось, что они все знают. Что каждый из них видит на мне невидимую печать, которую оставил их босс.
Я вышла на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки. Холодный воздух обжег легкие, но не смог остудить огонь под кожей. Я обернулась и посмотрела наверх, на ослепительно освещенный пентхаус, паривший в небе. Он был там. И он знал. Он нашел мой секрет, мой самый постыдный и самый истинный код доступа.
Я пришла сюда, чтобы проверить его декларации. А ушла, зная, что он уже начал проверку моей души. И самый ужас заключался в том, что я, кажется, готова была провалить этот экзамен. С блеском.
Глава 2
Покинув ледяной, стерильный воздух «Висконти-Тауэр», я оказалась на улицах, которые вдруг показались мне слишком шумными, слишком яркими, слишком живыми. Каждый смех, каждый гудок машины, каждый всплеск чужой радости бил по нервам, как молоток по натянутой струне. Адреналин, что все это время поддерживал меня в его кабинете, начал отступать, оставляя после себя дрожь — мелкую, унизительную, пронизывающую каждую клеточку.
Мне нужно было прийти в себя. Обрести хоть какую-то точку опоры в этом внезапно пошатнувшемся мире. Увидев витрину небольшой, уютной кофейни в соседнем квартале, я почти инстинктивно ринулась к ней, как раненое животное ищет нору.
Воздух внутри пахло молотыми зернами, сладкой выпечкой и покоем. Но для меня этот запах не стал успокоением. Он лишь подчеркивал мое собственное ненормальное состояние. Я подошла к стойке, где молодая, улыбчивая бариста с радушными глазами спросила: «Что для вас?»
Я открыла рот, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим — надтреснутым, слабым, лишенным всякой профессиональной твердости, что я так старательно культивировала годами.
—Двойной капучино и... и кусочек шоколадного брауни, — выдавила я, чувствуя, как гулы горят. Мне показалось, что все в кофейне смотрят на меня. Что они видят растерянную, испуганную женщину, чьи руки слегка трясутся, а взгляд бегает по сторонам.
«Выбирайте столик, я принесу», — улыбнулась бариста, и ее доброжелательность показалась мне почти оскорбительной. Она не видела во мне угрозы. Она видела клиентку, нуждающуюся в кофеине и утешении. А я ведь должна была быть грозой коррупционеров, последним оплотом справедливости в городе, где правят деньги. Смешно. Просто смешно.
Я забилась в самый дальний угол, в глубокое кожаное кресло, которое словно пыталось поглотить меня целиком. Поставив барьер между собой и остальным миром в виде маленького столика, я сделала первый глоток эспрессо. Горячая, горькая жидкость обожгла язык, но не смогла прогнать холод, засевший глубоко внутри. Я отломила кусочек брауни. Он был влажным, насыщенным, но на моем языке вкус был плоским, как бумага. Я ела механически, заставляя себя глотать, словно это было лекарство от чего-то, что не поддавалось лечению.
Мне было противно. В первую очередь — от самой себя. От своей слабости. От той легкости, с которой он, Артемио Висконти, разобрал мою броню по винтикам, даже не прикоснувшись к ней по-настоящему. Одним взглядом. Одним прикосновением. Одним кольцом.