— Какое? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Приходи завтра. В планетарий. В 22:00. И я покажу тебе, что такое настоящая власть. Не над кем-то. Над собой. Без этих… детских игр с бритвой.
Он положил трубку. Я стояла, прислонившись к стене, и смотрела на кровь, медленно стекающую по руке. Он снова был прав. Во всем. Моя попытка взять под контроль была жалкой и детской.
Каллен видел во мне жертву. И пытался спасти.
Висконти видел во мне слабость.И предлагал превратить ее в силу.
Я посмотрела на свои окровавленные руки, потом на отражение в зеркале — испуганное, заплаканное, разбитое.
И впервые за долгое время я почувствовала не страх, а холодную, ясную решимость. Я не хотела быть ни жертвой, ни слабостью.
Завтра. В 22:00. В планетарий.
Я нашла в аптечке пластырь и перекись. Дезинфицируя порезы, я уже не чувствовала ни стыда, ни облегчения. Было только ожидание.
Игра была далека от завершения. Она только переходила на новый уровень. И на этот раз я была готова играть по-настоящему.
Решение было принято. Холодное, пустое, но твердое. Завтра я увижу Висконти. А сегодня мне нужно было сделать последнее, что оставалось от старой жизни — встретиться с Калленом и официально, глядя ему в глаза, отказаться от его защиты. Он заслуживал этого. По крайней мере, я пыталась убедить себя в этом.
Мы встретились в том же сквере у Оперного. Он пришел раньше и сидел на скамейке, сгорбившись, и в его позе читалась такая усталость, что у меня сжалось сердце. Рядом лежали два стаканчика кофе. Он все еще приносил мне кофе.
— Майк, — я села рядом, стараясь не смотреть на него прямо.
— Элиана, — он кивнул, его голос был хриплым от недосыпа. — Я все организовал. Завтра утром за тобой заедут. Отвезут на безопасную квартиру. Все будет анонимно.
— Майк, я не поеду.
Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах было непонимание.
— Что?
— Я сказала, я не поеду. Я остаюсь.
Он смотрел на меня несколько секунд, а затем его лицо исказилось от гнева и разочарования.
— Ты что, совсем спятила? Ты понимаешь, что он сделал с моей сестрой? Он не остановится! Следующая — ты!
— Я знаю, — тихо сказала я. — Но бегство ничего не решит. Он найдет меня. Или накажет тебя еще сильнее. Я не могу жить с этим.
— Так что? Ты просто сдаешься? — он вскочил со скамейки, и его тень накрыла меня. — Решаешь, что проще лечь под него и забыть обо всем? Обо мне? О той девушке, которой когда-то были, которая верила в закон?
Его слова жгли, потому что были правдой. Но не всей правдой.
— Это не сдача, Майк! — я тоже встала, голос мой дрожал. — Это… другая стратегия. Если я останусь, я могу…
— Что? Что ты можешь? — он резко шагнул ко мне, и в его глазах бушевала буря. — Ты можешь снова стать его игрушкой? Его вещью? Потому что тебе, видите ли, не хватает этих «ощущений», что ли? Ты уже не можешь без его дорогих ужинов и поглаживаний по голове?
Он кричал. Рядом остановилась пара прохожих, но он не обращал внимания.
— Это не так! Ты ничего не понимаешь!
— А что мне понимать, Элиана? — он схватил меня за руку выше локтя. Его хватка была жесткой, почти болезненной после нежного владычества Висконти. — Объясни мне! Помоги мне понять, почему умная, сильная женщина добровольно лезет в пасть к чудовищу!
В этот момент его взгляд упал на мою руку. На рукав пиджака, который сдвинулся от его резкого движения, обнажив край пластыря. И те самые, свежие, красные полосы, что проступили сквозь тонкий слой марли и бинта.
Он замер. Его пальцы разжались. Гнев на его лице сменился чем-то гораздо более страшным — шоком. Чистым, неподдельным, леденящим шоком.
Он медленно, словно боясь спугнуть, потянулся и легонько, кончиками пальцев, отогнал рукав чуть выше. Его глаза застыли на сети неглубоких, ровных порезов на моем предплечье.
Воздух вырвался из его легких с тихим, прерывистым звуком, будто его ударили под дых.
— Что… что это? — он прошептал, и его голос был совершенно пустым. Он смотрел на мою руку, как на что-то нереальное.
Я попыталась одернуть руку, но он не отпускал. Его пальцы не сжимались, они просто лежали на моей коже, холодные и неподвижные.
— Это ничего, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Я… просто порезалась.
— Порезалась, — он повторил за мной, и в его голосе не было ни злости, ни упрека. Было лишь абсолютное, оглушающее непонимание. Он поднял на меня взгляд, и в его серых глазах я увидела такую боль, такую растерянность, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Как? Зачем?