Он не спрашивал о бритве. Он спрашивал о причине. О той пустоте внутри, что толкает на это.
— Я не знаю, — прошептала я, и слезы наконец хлынули из моих глаз. Все мои уверенности, все оправдания рассыпались в прах под его взглядом. — Мне было… невыносимо. Я не могла дышать. А это… это помогало. Это было что-то простое. Что-то, что я могла контролировать.
Он продолжал смотреть на меня, и казалось, он видит меня впервые. Видит не инспектора, не напарницу, не жертву манипулятора, а вот это — сломленное, искалеченное существо, прячущее свою боль под пиджаком.
— Все это время? — его голос был тихим, как шелест листьев. — Все это время, пока мы работали, пока ты улыбалась, пока ты передавала мне данные… это было с тобой?
Я молча кивнула, не в силах вынести его взгляд.
Он отпустил мою руку, и она бессильно упала вдоль тела. Он отступил на шаг, потом еще. Он провел рукой по лицу, и я увидела, как дрожат его пальцы.
— Боже мой, Элиана, — он прошептал. — А я… я видел только Висконти. Я думал, он — твоя главная проблема. А это… это гораздо старше, не так ли?
Его проницательность была мучительной. Он, как детектив, вышел на главную улику — на мою самую глубокую, самую постыдную тайну, которую не смог раскопать даже Висконти. Висконти видел последствие. Каллен увидел причину.
— Майк, пожалуйста… — я не знала, о чем просила. Не говорить об этом? Не смотреть на меня так?
— И ты сейчас идешь к нему, — он не спрашивал, он констатировал, и в его голосе прозвучало горькое прозрение. — Потому что он… что? Дает тебе другой вид боли? Более изысканный? И ты думаешь, что это лучше? Чем это? — он кивнул на мою руку.
— Он дает то, после чего это не нужно! — выкрикнула я, защищаясь. — Он показывает, что можно чувствовать по-другому!
— Нет! — его голос снова сорвался, но на этот раз в нем была не злость, а отчаянная, почти отеческая строгость. — Он не показывает тебе ничего, Элиана! Он просто меняет форму твоего саморазрушения! Вместо того чтобы резать, он заставляет тебя гореть изнутри! И ты этого хочешь! Потому что ты не веришь, что можешь быть целой! Что ты заслуживаешь быть целой!
Его слова вонзились в меня острее любой бритвы. Потому что это была правда. Страшная, неприкрытая правда, которую я отказывалась видеть.
Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только метром асфальта, но и целой пропастью боли и непонимания. Он видел меня теперь настоящую. Увидел самое дно. И в его глазах не было отвращения. Была бесконечная, всепоглощающая жалость. И ужас.
— Я не могу тебя отпустить, — тихо сказал он. — Теперь я не могу. Раньше это было дело. А теперь… теперь это просто неправильно.
— Ты не можешь меня остановить, Майк, — я вытерла слезы тыльной стороной ладони, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Я взрослый человек. Я принимаю свое решение.
— Решение сломленного человека! — парировал он. — И я, как полицейский, не могу позволить тебе причинить себе вред! Я могу… я могу тебя задержать. По статье о доведении до самоубийства. Или поместить в клинику на принудительное лечение.
Он говорил это отчаянно, сам не веря в то, что говорит. Это была последняя, отчаянная попытка достучаться.
— Сделай это, — бросила я ему в лицо. — Арестуй меня. И тогда Висконти нанесет свой следующий удар. По твоей сестре. По тебе. И ты будешь знать, что это случилось потому, что ты не мог отпустить больную женщину, которая сама не хочет быть спасенной.
Мы смотрели друг на друга — два измученных, загнанных в угол человека. Он — своим долгом и внезапно открывшейся бездной моего отчаяния. Я — своим выбором и стыдом.
Наконец, он опустил голову. Его плечи сгорбились.
— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, Элиана. Ты выиграла. Я отпускаю тебя.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах не осталось ничего. Ни гнева, ни жалости. Только пустота.
— Иди к нему. Стань его вещью. Может быть, он и вправду даст тебе то, чего тебе не хватает. Но знай… — он сделал паузу, и его голос стал беззвучным шепотом, — …что с этого момента для меня ты умерла. Настоящая ты. Та, которой ты могла бы быть. Ее больше нет.
Он развернулся и пошел прочь. На этот раз он не оборачивался. Его силуэт растворился в сумерках, и на этот раз я знала — это конец. Настоящий конец.
Я осталась стоять одна, сжимая свою изувеченную руку, и смотрела ему вслед. Он был прав. Та Элиана, которая верила в спасение, которая надеялась на искупление, только что умерла. Осталась только та, что шла на встречу с тьмой, не зная, станет ли она ее жертвой или ее частью.
И самое страшное было в том, что эта мысль больше не пугала. Она приносила странное, пугающее спокойствие.