На четвертый день я не выдержала. Я не могла больше сидеть в этой гробовой тишине. Я понимала, что иду на верное самоуничтожение, но мне было нужно услышать его голос. Услышать хоть что-то, кроме звенящей пустоты внутри.
Я поехала к нему в участок. Это было безумием, но рациональная часть моего сознания уже сдала позиции. Я стояла у знакомой двери, чувствуя, как колени подкашиваются от страха. Я представила, как он смотрит на меня своими холодными, пустыми глазами, и мне стало физически плохо.
Но дверь открыл не он, а его напарник, молодой сержант.
— Инспектор Вейн? — он выглядел удивленным. — Вам Майка? Его нет. Он… у него сегодня выходной.
— Выходной? — переспросила я тупо. Каллен никогда не брал выходных.
— Да, он… — сержант понизил голос, — с прошлой недели не в себе. После того инцидента с сестрой. Он отпросился. Наверное, дома.
У меня сжалось сердце. Он был дома. Один. Переживал последствия взрыва, который случился из-за меня.
Адрес его дома я знала. Мы один раз завозили к нему документы, когда он был прикован к постели с гриппом. Это было еще до бала, до Висконти, в ту жизнь, которая казалась теперь невероятно далекой.
Ехать к нему домой — это было уже за гранью. Это было вторжением. Но я уже перешла столько границ, что эта казалась незначительной.
Его дом был скромным двухэтажным таунхаусом на тихой улице. Я подошла к двери, и рука сама потянулась к звонку, прежде чем я успела передумать.
Прошла вечность. Наконец, дверь открылась.
Он стоял на пороге в мятом сером свитере и спортивных штанах. Он не брился несколько дней, и щетина делала его лицо жестче. Глаза были красными от недосыпа, а под ними — темные, почти фиолетовые тени. В руке он сжимал стеклянный стакан с темной жидкостью. Виски. В одиннадцать утра.
Увидев меня, он не удивился. В его взгляде не было ничего. Ни гнева, ни раздражения. Просто усталое, полное безразличие.
— Ты, — произнес он хрипло. — Зачем?
— Майк, мне нужно поговорить с тобой, — выпалила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.
— Мы все уже сказали.
— Пожалуйста. Пять минут.
Он тяжело вздохнул, откинулся назад и жестом разрешил войти, словно делая одолжение.
Его дом был таким же, каким я его помнила — чистым, аскетичным, с минимумом мебели. Но сейчас повсюду валялись следы запустения — пустая пицца на столе, разбросанные файлы, несколько пустых бутылок из-под пива. На стене висела фотография — он, его сестра и ее маленькая дочка, все смеются. У меня сжалось горло.
Он не предложил сесть. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и ждал.
— Майк, я… я не могу так, — начала я, глотая воздух. — Эта тишина… она сводит меня с ума. Ты был прав. Во всем. Я больна. Я сломана. И мне… мне нужна помощь.
Он не шелохнулся.
— Обратись к врачу. Я дам тебе телефон хорошего психотерапевта.
— Не к врачу! — вырвалось у меня. — Мне нужна твоя помощь! Ты единственный, кто… кто видел меня настоящую. И не убежал. Сразу.
— И что, по-твоему, я должен сделать? — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — Обнять? Пожалеть? Сказать, что все будет хорошо? После всего?
— Я не знаю! — я заломила руки, чувствуя, как нарастает истерика. — Но я не могу оставаться одна с этим! С этими мыслями! С этим… желанием!
Наконец, в его глазах что-то дрогнуло. Не сострадание. Глубокое, всепоглощающее отвращение.
— С каким желанием, Элиана? — он произнес мое имя с ледяным спокойствием. — Желанием резать себя? Или желанием бежать к нему, чтобы он сделал это за тебя, но более изысканно?
Его слова ударили точно в цель. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Это не так просто…
— О, я знаю, что это не просто! — он резко выпрямился и сделал шаг ко мне. От него пахло виски и неспанной ночью. — Это целая философия, да? Целая религия! Боль — это плохо. Но боль от Висконти — это возвышенно! Это искусство! Ты не режешь себя, ты… что он там говорил? «Ставишь печать на свои ощущения»?
— Перестань! — я закрыла лицо руками.
— Нет, ты перестань! — он кричал теперь, и его голос гремел в маленькой гостиной. — Хватит прятаться за эти красивые слова! Назови вещи своими именами! Ты — мазохистка. Ты получаешь удовольствие от боли и унижения. И он это понял. И он этим пользуется. А ты приползла ко мне, потому что он, наверное, на пару дней забыл о тебе, и тебе не хватает твоей дозы! Так ведь?
Я стояла, не в силах пошевелиться, сжавшись под градом его слов. Они были уродливыми, грубыми, но они были правдой. Без прикрас. Без шелковых платков и мерцающих медуз.
— Да, — прошептала я, и это было похоже на хрип умирающего. — Да, возможно, ты прав. Но разве это делает мою боль менее реальной? Разве это означает, что я не заслуживаю помощи?