— Помощи? — он горько рассмеялся. — Элиана, посмотри на меня! Из-за тебя чуть не погибли моя сестра и ее ребенок! Я не сплю ночами, потому что жду следующего удара! Какую помощь я могу тебе предложить? Я сам едва держусь! Ты пришла не за помощью. Ты пришла за подтверждением. Чтобы я сказал: «Да, я понимаю твою боль, иди к нему, это твой путь». Чтобы снять с себя последние остатки ответственности!
— Я не для этого пришла! — закричала я в ответ, слезы наконец хлынули из моих глаз. — Я пришла, потому что ты был единственным человеком, который ко мне относился… по-человечески! А теперь ты смотришь на меня, как на насекомое! Хуже — как на прокаженную!
— А как еще на тебя смотреть? — его голос снова стал тихим и опасным. Он подошел вплотную. — Ты видишь эти бутылки? Это из-за тебя. Ты видишь эти тени под моими глазами? Это из-за тебя. Ты видишь страх в глазах моей сестры, которую я едва уговорил вернуться в ее собственный дом? Это из-за тебя! И теперь ты стоишь здесь, вся в слезах, и требуешь, чтобы я пожалел тебя из-за нескольких царапин на руке? Из-за твоих душевных терзаний? У меня на тебя не осталось жалости, Элиана. Только злость. И усталость. Бесконечная, чертова усталость.
Он был прав. Сто раз прав. Я была эгоистичным монстром, который приполз на могилу своих же жертв и требовал цветов.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — всхлипнула я, бессильно опускаясь на ближайший стул. — Я никогда не хотела причинить тебе или твоей семье боль.
— Но причинила, — безжалостно парировал он. — Потому что твои «хотелки», твои «душевные терзания» оказались важнее жизней других людей. Ты могла остановиться. В любой момент. Но ты выбрала идти дальше. Прямо в его объятия.
Он отвернулся и подошел к окну, глядя на пустынную улицу.
— Знаешь, в чем разница между тобой и мной? — спросил он, не оборачиваясь. — Когда мне больно, когда страшно, когда невыносимо… я иду в спортзал и бью грушу до тех пор, пока не отвалятся руки. Я иду на пробежку, пока не сведет легкие. Я делаю что-то, чтобы стать сильнее. А ты… ты идешь и делаешь себя еще слабее. Ищешь того, кто причинит тебе еще больше боли. И называешь это «путем». Это не путь, Элиана. Это спираль. И она ведет только вниз.
В его словах не было ни капли неправды. Это была голая, неприкрытая правда, которую я отказывалась видеть. Я искала оправдания в сложной психологии, в манипуляциях Висконти, в своих старых травмах. А Каллен видел суть: слабость, возведенную в культ.
Я сидела, сгорбившись, и рыдала. Рыдала от стыда, от бессилия, от осознания всей глубины своего падения.
Он стоял у окна и молчал. Он не подошел, не попытался утешить. Он просто ждал, когда я уйду.
Когда слезы немного иссякли, я поднялась. Ноги были ватными.
— Прости, Майк, — прошептала я. — За все.
Он не обернулся.
— Уходи, Элиана. И не возвращайся. Найди свою помощь где-нибудь в другом месте. У меня для тебя ничего нет.
Я вышла на улицу. Свет ударил по глазам. Я шла, не видя пути, с единственной мыслью в голове: он был прав. Во всем.
Он был сильным. А я — слабой. И все, что мне оставалось, — это идти туда, где мою слабость примут как данность. Где ее превратят в оружие. Где от меня не будут ждать силы.
Я достала телефон. Мои пальцы сами нашли номер.
Я: Я готова. Сегодня. 22:00. Я буду.
Ответ пришел мгновенно.
А.В.:Я знал.
Конечно. Это очень сложный и многогранный психологический момент. Вот продолжение, где Каллен пытается осмыслить произошедшее и предлагает свою помощь, а Висконти переходит к новой, интимной стадии «обучения».
---
После того как дверь закрылась за Элианой, в доме воцарилась тишина, более гнетущая, чем до ее прихода. Майк Каллен стоял у окна, сжимая стакан так, что костяшки пальцев побелели. Эхо его собственных слов — жестких, безжалостных, ранящих — все еще висело в воздухе, смешиваясь с запахом ее духов и слез.
«У меня на тебя не осталось жалости, Элиана. Только злость. И усталость».
Он посмотрел на свою руку, держащую стакан. Она дрожала. От ярости? От виски? Или от чего-то другого?
Перед его глазами вновь встало ее лицо — искаженное болью, залитое слезами, с глазами, в которых читалось такое отчаяние, что его, видавшего виды детектива, передернуло. А потом он вспомнил ее руку. Эти аккуратные, ровные порезы. Не хаотичные царапины в припадке истерики, а что-то системное, ритуальное. Знак беды, в которую он, будучи полицейским, обязан был вникнуть, а не оттолкнуть.