«Как еще на тебя смотреть?» — спросил он ее. И сам же не знал ответа.
Он отставил стакан и провел рукой по лицу. Черт возьми, он вел себя как последний мудак. Да, она виновата. Виновата в том, что ввязалась в эту игру, что солгала, что своими действиями навлекла угрозу на его семью. Но разве это давало ему право ломать человека, который и так был на грани? Он видел в ней предательницу, искусительницу, слабую женщину. Но он не видел пациента. Больного человека, который кричал о помощи единственным способом, который знал.
Он подошел к фотографии сестры с племянницей. Он защищал их. Но разве его долг заключался только в этом? Его долг как полицейского — помогать. Даже тем, кто ошибается. Даже тем, кто причиняет боль.
Мысль о том, что она сейчас поедет к Висконти, пронзила его холодным ужасом. Он не просто оттолкнул ее. Он своими словами, своим отказом, буквально направил ее прямиком в руки этого монстра. Он стал соучастником.
«Ты пришла не за помощью. Ты пришла за подтверждением».
А что, если нет? Что, если она пришла за последней соломинкой? И он ее отнял.
Внезапная, острая жалость, смешанная с чувством вины, ударила в него с такой силой, что он схватился за спинку стула. Он представлял, как она сейчас, одна, в своей квартире, с этими своими порезами и этой невыносимой болью, против которой бессильны все его аргументы. И он представил Висконти. Холодного, расчетливого, который не станет ее утешать. Он даст ей именно то, чего она, по ее извращенному пониманию, хочет. Он использует ее слабость, чтобы привязать к себе окончательно.
Каллен не мог этого допустить. Он не мог жить с мыслью, что его последние слова к человеку, который доверял ему, были словами отречения.
Он схватил телефон. Его пальцы пролистали контакты и остановились на ее номере. Он набрал его и поднес трубку к уху, слушая длинные гудки.
«Абонент временно недоступен».
Он бросил трубку на диван. Черт! Она уже отключила телефон. Готовилась к встрече? Или просто пряталась ото всех?
Он должен был найти ее. Сейчас. Он не мог позволить ей совершить эту ошибку. Не после того, как он сам подтолкнул ее к краю.
---
В это же время я стояла в центре своего темного будуара, дрожащими руками снимая вечернее платье, которое надела для несостоявшейся попытки примирения с Калленом. Ткань скользнула по коже, оставив ощущение холода. Его слова все еще жгли меня изнутри, но странным образом они же принесли какое-то облегчение. Он вытащил наружу весь гной, всю правду. Теперь не нужно было притворяться. Не нужно было искать оправданий.
Я была тем, кем была. Сломленной. Больной. Жаждущей боли.
Сообщение Висконти было единственным лучом в этом мраке. Оно было простым и понятным. Оно не требовало сил, чтобы быть сильной. Оно требовало только одного — подчинения.
Я надела простую черную шелковую сорочку — ту самую, что он как-то прислал мне без единого слова. Она была его подарком. Его знаком. Я подошла к зеркалу. Бледное лицо, пустые глаза. И свежие, розовые полосы на руке, которые я уже не скрывала. Это была я. Настоящая.
Ровно в 22:00 внизу затормозил его автомобиль. Я вышла, не дожидаясь звонка. Он сидел за рулем, и когда я села в салон, он не удостоил меня взглядом, просто тронулся с места.
— Ты плакала, — констатировал он, спустя несколько минут молчания.
— Да.
— Он тебя ранил.
— Да.
— Хорошо. Теперь ты чиста. Как рана, из которой выпустили гной.
Его слова были странным образом утешительны. Он не осуждал мои слезы. Он видел в них необходимость. Очищение.
Мы приехали не в планетарий, а в его личные апартаменты, расположенные этажом ниже. Здесь не было панорамных стекол и вида на город. Здесь были низкие потолки, приглушенный свет, стены, обитые темным деревом, и воздух, густой от его доминирующего присутствия.
Он провел меня в спальню. Огромная кровать с темным бархатным изголовьем стояла в центре. Он остановился передо мной.
— Ты говоришь, что хочешь понять природу своего желания, — начал он, его голос был низким и ровным. — Ты ищешь в боли избавления от себя. Но ты идешь грубым путем. Ты причиняешь себе вред, не понимая цели. Это вандализм.
Он медленно прошелся вокруг меня, как хищник вокруг добычи.
— Я научу тебя другому. Я научу тебя использовать боль как инструмент. Не для того, чтобы уничтожить чувствительность, а чтобы обострить ее до предела. Боль… — он остановился позади меня, и его дыхание коснулось моего затылка, — …может быть вратами к самому яркому, самому огненному наслаждению. Но только если она дозирована. Направлена. И контролируется не тобой.
Я стояла, не дыша, чувствуя, как все мое тело напряглось в ожидании.