— Сегодня, Элиана, я покажу тебе, как можно потерять себя не в пустоте, а в огне. Ты готова?
Его руки легли мне на плечи. Они были тяжелыми и горячими.
— Да, — выдохнула я.
---
В это время машина Каллена уже мчалась по ночному городу. Он звонил на ее мобильный, на домашний — везде сигнал «недоступен». Он поехал к ней домой. Долбился в дверь — никто не открывал. Соседи сказали, что видели, как она уехала на черном спортивном купе.
Он знал, где он. Он стоял в темноте, в сотне метров от подъезда «Висконти-Тауэр», и смотрел на освещенные окна пентхауса. Он был беспомощен. Он не мог вломиться туда без ордера, без оснований. Все, что он мог сделать, — это наблюдать. И надеяться, что он ошибается. Что она не там.
Но он знал, что она там.
Он представил, что происходит за этими стеклами. И его сердце сжалось от боли, которую он не мог объяснить. Это была не ревность. Это было нечто большее. Это было чувство ответственности. И ужас от осознания, что он, желая защитить, на самом деле подтолкнул ее в самую пасть зверя.
«Я не могу позволить этому случиться», — прошептал он в темноте салона. — «Я должен найти способ добраться до нее. Я должен сказать ей, что… что я был неправ».
Но как? Дверь в мир Висконти для него была закрыта. И единственный человек, кто мог бы ему помочь, добровольно заперся в этой клетке.
Он ударил кулаком по рулю. Бессилие жгло его изнутри. Он был полицейским, он должен был защищать. А вместо этого он стал тем, кто разрушил последний хрупкий мост, который мог бы вернуть ее к жизни.
Он смотрел на огни пентхауса, и впервые за долгое время он позволил себе почувствовать не злость, а настоящую, глубокую боль за другого человека. И понял, что его строгость, его принципы, его гнев — все это было ничто по сравнению с той пропастью, в которую падала Элиана. И он, вместо того чтобы протянуть руку, оттолкнул ее.
Теперь ему оставалось только ждать. И надеяться, что когда она выйдет оттуда, в ней еще останется что-то живое, что он сможет спасти. Если ему хватит мужества попробовать снова. И если она вообще захочет его видеть.
Каллен не уехал. Он остался в машине, встроившись в ряд припаркованных автомобилей, его взгляд был прикован к подъезду «Висконти-Тауэр». Часы на приборной панели показывали полночь, потом час, два. Он пил кофе из термоса, но горечь во рту была не от напитка, а от осознания собственного бессилия.
Он прокручивал в голове их последний разговор снова и снова. Ее глаза, полные слез. Ее дрожащие руки. И его собственные слова, такие жестокие, такие окончательные. Он, который всегда гордился своим самообладанием, своим профессиональным хладнокровием, сорвался. И сорвался на том, кто был слабее. На том, кто нуждался в помощи, а не в осуждении.
«Разве это делает мою боль менее реальной?» — спрашивала она. И он не нашел, что ответить. Потому что ответ был — нет. Ее боль была реальной. Уродливой, неправильной, опасной, но реальной. А он, вместо того чтобы попытаться ее понять, оттолкнул ее, потому что она пугала его своей иррациональностью. Она не вписывалась в его черно-белый мир, где есть хорошие парни и плохие, где преступников сажают в тюрьму, а жертв защищают. Она была и жертвой, и соучастницей, и это сводило его с ума.
Он вспомнил ее руку. Эти ровные, почти аккуратные порезы. Это не было жестом отчаяния. Это был ритуал. Способ справиться с чем-то, что не укладывалось в голове. И вместо того чтобы спросить «что с тобой происходит?», он закричал «как ты могла?».
Он представил, что она чувствует сейчас, там, наверху. Страх? Боль? А что, если… наслаждение? От этой мысли ему стало физически нехорошо. Он не мог этого понять. Как можно хотеть боли? Как можно искать унижения?
И тут его осенило. Он смотрел на это со своей, здоровой точки зрения. Для него боль была сигналом опасности, проблемой, которую нужно устранить. Для нее, с ее искаженным восприятием, боль, возможно, была… единственным способом почувствовать себя живой. Единственным ощущением, которое пробивалось через онемение, через страх, через чувство вины. И Висконти, этот дьявол, понял это и предложил ей боль в самой соблазнительной упаковке — с примесью власти, роскоши и иллюзии контроля.
Каллен сгреб пальцами волосы. Он был детективом. Его работа — понимать мотивы. А мотивы Элианы были для него книгой за семью печатями. И его непонимание, его отвращение к этой части ее натуры, заставило его совершить роковую ошибку.
Он посмотрел на часы. Три ночи. Что он может сделать сейчас? Ничего. Только ждать.
Он закрыл глаза, и перед ним снова встало ее лицо — не искаженное истерикой, а каким он видел его в первые дни их знакомства. Умным, ясным, с искоркой азарта, когда она говорила о своей работе. Она была блестящим специалистом. Сильной женщиной. И что-то сломалось. Не просто из-за Висконти. Что-то было сломано давно, а он лишь наступил на осколки.