Но когда тяжелая дверь подъезда захлопнулась за мной с оглушительным, окончательным стуком, у меня вдруг возникло странное, необъяснимое чувство. Чувство, что игра только началась. И что все мои попытки оторваться от хвоста были просто частью правил, которые установил не я. А он, наблюдающий из своего пентхауса за городом, который, как мне вдруг показалось, принадлежал ему целиком, включая маленькую, испуганную, с странными покупками инспектора налоговой, бегущую в свою нору.
Тяжелые пакеты врезались в пальцы мертвыми, тугими петлями, оттягивая плечи и заставляя спину напрягаться с каждым шагом. Эта физическая боль была якорной, реальной, отвлекающей от хаоса в голове. Я вышла из ярко освещенного простора «Метрополиса» в прохладную, прозрачную ночь. Площадь перед супермаркетом почти опустела, лишь несколько одиноких прохожих спешили по своим делам. Я сделала несколько шагов по плитке, собираясь с мыслями и решая, тащить ли эту тяжесть до дома пешком или все же поймать такси.
Именно тогда мои глаза, привыкшие к яркому свету, различили в тени, отброшенной высоким зданием, длинный, низкий силуэт. Машина. Не просто машина, а иссиня-черный седан, чей лакированный кузов, казалось, поглощал окружающий свет, а не отражал его. Он стоял в стороне от основных парковочных рядов, бесшумный и мощный, как спящий хищник. Моё сердце, только-только начавшее успокаиваться, провалилось куда-то в пятки, а затем вырвалось в горло бешеным, неровным стуком.
Передняя правая дверь открылась, и из машины вышел он. Артемио Висконти. Он был без пиджака, в темных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником, что делало его вид менее официальным, но оттого не менее опасным. Он выглядел так, будто просто остановился здесь на мгновение, по дороге из одного своего владения в другое.
— Мисс Вейн, — его голос прозвучал в вечерней тишине спокойно и естественно, будто наша встреча была заранее оговорена. — Какие неожиданные совпадения.
Я замерла, сжимая ручки пакетов так, что пластик затрещал. Все мои теории о паранойи, о мнимом преследовании, в одно мгновение рассыпались в прах. Он был здесь. Реальный, осязаемый.
— Мистер Висконти, — выдавила я, и мой голос снова предательски дрогнул. — Я… не ожидала вас здесь увидеть.
Он сделал несколько неторопливых шагов в мою сторону, его взгляд скользнул по моим рукам, обвитым пластиковыми петлями, по моему лицу, на котором, я знала, застыла маска животного испуга и… чего-то еще.
— Деловые переговоры неподалеку, — легко солвал он, жестом указав куда-то в темноту. — Решил остановиться, подышать воздухом. И вот вам навстречу. Позвольте предложить вам свои услуги в качестве штурмана. Или, если точнее, водителя. Вам явно не до пеших прогулок с таким грузом.
— Нет, спасибо, — поспешно ответила я. — Я справлюсь. Я вызову такси.
— Не будьте неразумны, — его тон был мягким, но в нем не оставалось места для возражений. — Уже поздно. И, смею предположить, после нашего разговора и последующих покупок вы несколько вымотаны.
Его глаза, эти пронзительные стальные лезвия, вновь опустились к моим пакетам. Они будто бы видели насквозь и серый пластик, и все, что было внутри. И тогда его взгляд задержался на одном из них. Там, где уголком наружу, из-под упаковки с пастой, торчала картонная упаковка. Та самая, с десятью деревянными прищепками.
Я почувствовала, как по моему лицу разливается горячая волна стыда. Мне показалось, что он буквально читает мои мысли, видит те образы, что мелькали у меня в голове, когда я клала эту упаковку в тележку.
И он ухмыльнулся. Это не была его обычная холодная улыбка. Это была ухмылка человека, который только что получил самое прямое и недвусмысленное подтверждение своей догадке. Она тронула уголки его губ и на мгновение отразилась в его глазах — торжествующая, властная, глубоко порочная.
— Позвольте, — сказал он, и уже не спрашивая разрешения, его длинные пальцы обхватили ручки самого тяжелого пакета, того самого, где лежали прищепки, мочалка и массажный ролик. — Выглядит так, будто вы собирались штурмовать Эверест, а не провести спокойные выходные. Деревянные прищепки… — Он сделал небольшую паузу, намеренно давая мне прочувствовать весь вес этого слова. — Интересный выбор. Обычно их используют для сушки белья. Но у творческих натур, я слышал, они находят и другое… применение.
Он произнес это с такой небрежной, почти отеческой снисходительностью, что у меня перехватило дыхание. Он не просто видел их. Он знал. Он понимал. И он наслаждался моим смущением, моей полной, тотальной разоблаченностью.
— Это… просто по хозяйству, — прошептала я, чувствуя, как звучат эти жалкие, никчемные слова.