Сколько там прошло? Час? Два? Вся ночь?
Я покрутила ледяной браслет на запястье. Он почти не ощущался — только холодное кольцо, слишком гладкое и плотное, чтобы его снять.
— Который у вас тут вообще час?.. — пробормотала я в пустоту.
Ответила не пустота.
Дверь, запечатанная льдом, пронизал треск. Лёд пошёл сетью трещин, осыпался крошкой, створка легко, без скрипа, распахнулась внутрь.
На пороге стоял Аэртгар.
Он выглядел всё так же: пшеничный блондин, тёмные глаза, голая грудь под полуоткрытым камзолом, никакого признака усталости. Как будто прошла не ночь, а пара минут.
Взгляд скользнул по комнате, задержался на мне.
— Ты сбилась со счёта, — не спрашивая, констатировал он.
— Немножко, — я подтянула ноги ближе к себе, устроившись на мехах у камина. — У вас тут вообще бывает утро? Или это вечный режим “сумерки и снег”?
Он вошёл, дверь за его спиной закрылась, лёд снова сомкнулся по кромке, как печать. Он подошёл к окну, на секунду вскинул взгляд к небу. Потом снова посмотрел на меня.
— Ночь Йоля не похожа на ваши ночи, смертная, — сказал он. — Пока звезда Йоля не дойдёт до края неба, время течёт иначе.
Кивок в сторону окна. Я тоже посмотрела — над линией скал висел яркий, как раскалённый лёд, светящийся диск.
— Иначе — это как? — уточнила я. — Ты сейчас говоришь загадками, а я спала… вообще не знаю сколько.
— В твоём мире, — ответил он, — за одну ночь Йоля проходит примерно неделя.
Я заморгала.
— Неделя.
— Примерно, — повторил он. — Здесь — одна ночь. Для тебя. Для меня. Для ритуала.
В твоём мире за это время люди будут считать тебя пропавшей. Или решат, что ты сбежала. Или умрёшь.
Он пожал плечами.
— Для моего мира это не важно. Для твоего — ты всё равно была никем.
Слова ударили неожиданно болезненно. Может, потому, что где-то внутри я очень хорошо понимала: “никто” — это про меня.
— Круто, — сказала я хрипло. — Спасибо, что так тактично сформулировал.
Он перевёл взгляд ниже — к моим ногам.
Я сама туда посмотрела — и поморщилась: носки промёрзли, пальцы на ступнях покраснели, кожа местами побледнела подозрительно.
— Ты глупая, — совершенно спокойно сказал он. — Даже для смертной.
— Приятно познакомиться с профессиональным оценщиком, — огрызнулась я. — Извините, не выдали тут тапочек в комплекте с похищением.
Он подошёл ближе. Никакой просьбы, никакого “можно?”. Просто короткое:
— Сядь выше.
Я поскользнулась по меху, устроившись на краю кровати. Он опустился на край напротив, взял мою ногу за щиколотку — и без предупреждения положил к себе на колено.
Я дёрнулась.
— Эй!
— Сиди, — отрезал он.
Ладонь накрыла ступню. В первую секунду я ощутила только контраст: холод моих замёрзших пальцев и его кожу — горячую, плотную. Потом где-то внутри ладони будто зажглось. Тепло пошло вглубь, кости, мышцы, кожа начали покалывать, как от горячей воды после мороза.
Я зашипела сквозь зубы, то ли от боли, то ли от удовольствия.
— Замёрзшее тело — плохой сосуд, — сухо прокомментировал он. — Мне нужна твоя кровь живой.
— А-а, — я криво усмехнулась. — Соцпакет для похищенной невесты. Обогрев входит в стоимость.
Он перевёл взгляд на меня. В тёмных глазах ничего не сменилось, но в голосе появилась едва уловимая усмешка:
— И твоя дерзость — тоже. Пока что.
— О, — поддела я, — так тебе нравится, когда на тебя огрызаются?
— Мне нравится наблюдать, как ты не умеешь бояться, — честно ответил он. — Это… непривычно.
Он переключился на вторую ногу, повторив тот же трюк с теплом. Я стиснула пальцы в кулаки, чтобы не застонать от ощущения возвращающейся чувствительности.
— Женщины в моём мире плакали, — продолжил он. — Или молчали. Или пытались угодить, чтобы я был мягче.
Он чуть наклонил голову.
— Ты споришь, мерзнешь и всё равно смотришь мне в глаза. Магия явно решила играться.
— Это не магия, — фыркнула я. — Это характер.
Он перевёл взгляд на мои губы, снова на глаза. И вдруг коротко, тихо выдохнул носом. Почти незаметно. Но я услышала.
— Это похоже на смешок, — сказала я. — Ого. Я заставила дракона усмехнуться. Где тут галочка “достижение”?
— Ты заставляешь меня расходовать слова и реакции, — отозвался он. — Это редкость.
Он отпустил мою ступню. Ноги уже не ныли от холода. Я поёжилась — не от мороза, от странного чувства, что сейчас он сделал для меня больше, чем некоторые люди в моём мире за годы.