Тосты и поздравления, поздравления и тосты. Несмолкаемая музыка. Смех и крики. Хорошо еще, пока никто не достал оружие, чтобы всласть пострелять. Тут и такое в порядке вещей.
Боль становится невыносимой. Я то и дело сжимаю виски пальцами, но о том, чтобы встать и уйти, не может быть и речи.
— Тами, тебе плохо?
Я едва сдерживаю всхлип. Дело даже не в том, что Ильяс обратил внимание на мои мучения. Он произносит эту фразу тем самым знакомым тоном: мягким и заботливым. А его «Тами» — как сливочное мороженое, что тает на языке.
— Все в порядке, — отвечаю я.
— Голова болит?
Не выдерживаю и киваю. Все равно он ничего не сможет сделать. Я уверена в этом, но Ильяс способен сотворить чудо. Он что-то говорит маме, та набрасывается на Ахарата, и вскоре меня отпускают под каким-то благовидным предлогом. Я почти ничего не соображаю, поэтому ничего не слышу, но безумно рада возможности спрятаться в доме. Закрыть окно и задернуть шторы — и наслаждаться долгожданной тишиной.
Мама хлопочет возле меня, приносит лекарство.
— Ай, Тами, что ж ты молчала? — вздыхает она. — Боли опять вернулись?
— Переволновалась просто, — успокаиваю я ее, освобождаясь от золота и платья.
Кольцо Ильяса тоже снимаю, не задумываясь о его значении.
— Ты что? — пугается мама. — Это кольцо всегда должно быть у тебя на пальце.
Послушно возвращаю его на место, придется привыкать. Почему я не могу радоваться такому подарку, как обычная девушка? Кольцо, словно удавка, накинутая на шею.
— Отдохни, — говорит мама. — Там уже не до тебя, гости будут есть, пить и танцевать.
Закрываю глаза и пытаюсь отстраниться от боли. Как назло, вспоминаю массаж с ароматическим маслом, а потом и все остальное: утреннее кофе, вкусные завтраки, ванну, нежность и заботу. И вместо того, чтобы успокоиться, рыдаю, уткнувшись лицом в подушку.
Это так несправедливо! Почему именно он? Почему?!
— Тамила?
Женский голос вроде бы незнаком, но…
Поднимаю голову и вижу маму Ильяса.
— Ты… плачешь?
— Го… голова сильно болит, — оправдываюсь я поспешно, чтобы она не подумала, что это от горя.
— А я зашла узнать, как ты. — Она наклоняется и гладит меня по плечу. — Позвать кого-нибудь?
— Н-нет, не надо. Спасибо, это пройдет. Лекарство я уже приняла.
— Не плачь, кüçüğüm[1]. Не надо. Скоро тебе станет легче.
В голове что-то щелкает. Я вдруг понимаю, отчего мама Ильяса кажется мне знакомой, и ее голос — тоже. После изнасилования я хотела рассказать все маме, бросилась к ней за защитой, но в коридоре наткнулась на женщину, которая стала меня утешать. Ей удалось выведать все, ведь я и не думала ничего скрывать. И именно она убедила меня, что лучше ничего не говорить маме. Мол, это позор, а доказать ничего я не смогу, меня же и обвинят в разврате. Küçüğüm — так она меня называла.
Я никогда не встречала эту женщину до и не видела ее после. Я приняла ее за работницу гостиницы и послушалась совета.
И вот теперь — узнала. Жена Байсала, мать Ильяса. Моя будущая свекровь.
Мне бы промолчать, но вспоминаю ее холодный взгляд. Она и сейчас смотрит как-то странно, хоть и произносит ласковые слова. И я спрашиваю, позабыв о головной боли:
— Это вы?
[1] Моя маленькая девочка (турецкий).
33
Судя по изменившемуся выражению лица, я не ошиблась. Губы Зарифы, так зовут маму Ильяса, вытягиваются в тонкую линию, взгляд леденеет. Она выпрямляется и расправляет плечи.
— Ты должна была отказаться от брака.
Ее голос похож на шипение змеи, но это не страшно. Наоборот, меня охватывает злость.
— Я должна была? Я?! Я должна была рассказать всем, что сделал ваш муж еще тогда, несколько лет назад!
— Тебе никто не поверил бы.
— Уж не вашими ли стараниями? Легко убедить глупую девочку, что лучше молчать? Да?!
— Ты вообще не должна была там появляться! — взвизгивает Зарифа и, выпучив глаза, замирает.
Кажется, кто-то проговорился. Я и сама чувствую, что в этой истории что-то нечисто. У меня нет причин не верить Ильясу, который утверждает, что его отец не пьет и живет согласно законам шариата. Я знаю, что Ахарат никогда не стал бы дружить с педофилом, да и вообще с человеком, склонным к насилию. Отчим очень хорошо разбирается в людях. А теперь выясняется, что изнасилование произошло чуть ли ни при жене, а я… случайно попала под горячую руку?
Если в доме кто и есть, то на кухне, а это далеко от моей комнаты. И все же я старалась не повышать голос, да и Зарифа тоже. Она нервно оглядывается на приоткрытую дверь и идет проверять, не подслушивает ли нас кто. Убедившись, что никого нет, Зарифа возвращается и садится на кровать рядом со мной.
— Откажись, — произносит она тихо. — Откажись, пока не поздно.
— И какой предлог я должна придумать, чтобы не опозорить свою семью? Ахарат уже принял калым.
— Оставь его себе. — Зарифа не может удержаться от шпильки. — Подарки для тебя важнее гордости!
— Будь моя воля, я и гнилой нитки не взяла бы, — цежу я. — Но я обещала отчиму, что подчинюсь его воле, а он желает, чтобы я вышла замуж за вашего сына.
— Конечно! Что тебе калым, когда ты хочешь урвать кусок побольше!
— Зарифа Саидовна, похоже, вы меня не слышите, — говорю я устало. Головная боль вновь накатывает волной, заставляя сжимать виски. — Я не могу отвергнуть этот брак, не объяснив причину отказа. Вы хотите, чтобы я рассказала отчиму, что его друг меня изнасиловал?
— Тебе никто не поверит!
— Даже если так, скандала не избежать. И в него будут втянуты обе семьи. Но почему вы позволили мужу зайти так далеко? Вы же знали, кто я.
— Он ничего не хотел слушать! — всплескивает руками Зарифа. — Он вбил себе в голову, что это прекрасная идея, поженить сына и падчерицу друга, ведь дочери у Ахарата нет. А ты ему никто, даже не родственница! Твой отец — неверный, гяур!
Это она выплевывает с таким отвращением, как будто на мне лежит проклятие из-за того, что мой отец иной веры. В ее глазах я как будто человек низшего сорта, недостойный стать членом их семьи.
— Так ваш муж не помнит, кого он насиловал? — интересуюсь я, подавляя желание вцепиться Зарифе в волосы. — Или он доволен тем, что лично проверил сноху, прежде чем подсунуть ее сыну?
Не успеваю увернуться от пощечины, и она обжигает щеку.
— Закрой свой грязный рот!
Слезы капают из глаз и от боли, и от обиды. Это так несправедливо, ведь я ни в чем не виновата.
— Байсал ничего не помнит. Это была случайность, поняла? Аллах свидетель, если ты скажешь об этом ему или Ильясу…
— Ильяс знает, — перебиваю я, не желая выслушивать угрозы.
У Зарифы кровь отливает от лица, и я чувствую себя отомщенной за пощечину.
— Врешь… — выдыхает она. — Этого не может быть…
— Может. Я рассказала ему еще в Москве. Успокойтесь, он мне не поверил.
— Ну-у-у… Его я могу-у-у понять… — загадочно тянет Зарифа, расплываясь в гадкой улыбке. — Ты думаешь, он женится на тебе из-за красоты? Отец помог ему открыть филиал в России в обмен на согласие заключить брак.
Это хуже пощечины. Мать Ильяса бьет по больному месту — по самолюбию и гордости. Я, как дурочка, поверила в любовь, а все, оказывается, гораздо проще. Обман, обольщение, уговоры, признания… А за ними всего лишь деньги. Ильяс получил то, что хотел, и даже пообещал кинуть кость, если я буду послушной собачкой.
— Что, не ожидала? — торжествует Зарифа.
— Отчего же, наоборот, — медленно произношу я, сглатывая тошноту. — Это все объясняет.
— Скажи Ильясу, что ты ошиблась, — неожиданно требует Зарифа. — Я придумаю, как расстроить свадьбу, чтобы Ахарат не пострадал.
— Скажу, — соглашаюсь я. — Но при условии, что вы расскажете мне правду об изнасиловании.
— Какую еще правду ты хочешь услышать? Зачем?