Ильяс, и правда, привез меня в красивое и уединенное место. Я догадываюсь, кто рассказал ему о нем. Ахарат показывал мне этот луг: он недалеко от дороги, но только местные жители знают, что за кустами орешника есть удобный спуск, а тропа приведет на выступ, с которого открывается живописный вид. Внизу грохочет горная река, кажущаяся сверху блестящей лентой, а в голубом небе парят хищные птицы.
— Как красиво… — выдыхает Ильяс, остановившись на краю обрыва.
Я отворачиваюсь, потому что мне страшно на него смотреть. Это часть моей фобии: на открытом пространстве я не только боюсь высоты, но и переживаю, что кто-то другой может сорваться, оступившись.
Луг большой, вдали от края мне вполне комфортно, и я наклоняюсь к корзине, оставленной Ильясом. Ее, похоже, собирала мама. Неожиданно приятно, что они с отчимом так заботятся обо мне. Я замучила их своими болячками, вот они и подсказали Ильясу, как меня развлечь.
— Не надо, я сам, — говорит Ильяс, подходя ближе. Он расстилает на траве покрывало, кидает подушку. — Садись, отдыхай. Здесь хорошо, да? Далеко от края?
Он и об этом помнит? Кажется, я действительно смогу расслабиться. Забота подкупает, помогает почувствовать себя нужной и… любимой.
— Хорошо, да, — киваю я. — Мне здесь нравится.
Я опускаюсь на подушку, поджав ноги, и наблюдаю, как Ильяс неторопливо раскладывает на покрывале припасы: лепешки и овечий сыр, спелые помидоры и зелень, фрукты и сладости. Мне тоже хочется позаботиться о нем, поэтому отрываю кусок лепешки, заворачиваю в него кусок мяса, сыр и зелень.
— Попробуй, — предлагаю я. — Сыр мама делает сама, а Ахарат так жарит мясо, что оно тает во рту.
— То есть, ты знала? — улыбается Ильяс. — А, может, помогала собирать корзинку?
— Нет, не знала. — Я возвращаю ему улыбку. — Корзинка знакомая, салфетки и посуда — тоже.
Он тянется к лепешке и ест из моих рук, жмурясь от удовольствия, но потом вдруг замирает.
— Черт! Тами…
— Что? — пугаюсь я. — Невкусно?
Ильяс берет меня за руку и поворачивает кисть ладонью кверху.
— Тебе же больно, — упрекает он. — Почему молчишь?
— Ерунда. — Я прячу руки. — Всего лишь синяк.
— Погоди, у меня в аптечке есть мазь…
Он уходит к машине и возвращается с тюбиком.
— Не надо, — уговариваю я. — Ничего страшного.
Куда там! Ильяс не слушает возражений. Однако, когда он осторожными движениями втирает мазь в кожу, я чувствую, что ему это нужнее, чем мне. Ему это так же приятно, как мне — ощущать заботу любимого мужчины.
— Теперь я буду тебя кормить, — говорит он, закончив, и садится рядом.
И я ем с его рук все, что он предлагает, и не замечаю, что он все ближе и ближе.
— Сними платок, — просит Ильяс.
Я ощущаю на щеке его горячее дыхание и не могу сопротивляться. Нет, просто не хочу! Пальцы нащупывают булавку, платок соскальзывает с головы. Ильяс сам выдергивает из волос заколку, распуская пучок. Я, как завороженная, не могу отвести взгляд, пожирая глазами его лицо.
— Я не могу без тебя, Тами, — шепчет Ильяс, наклоняясь к шее.
Его губы касаются кожи, и я замираю, боясь спугнуть наваждение.
— Я одержим тобой, — продолжает он, перемежая слова поцелуями. — Ты нужна мне, малышка Тами. Я люблю тебя.
Он целует меня в губы, сладкие от виноградного сока, а я обнимаю его за шею, и мы вместе падаем в траву.
Руки Ильяса обжигают сквозь одежду, но ничего лишнего он себе не позволяет: только нежную ласку, только поцелуи, заставляющие забыть обо всем. Вино мы не пили, но я такая пьяная, что кружится голова.
— Тами, выходи за меня, — просит Ильяс, нависнув надо мной. — Выходи по-настоящему, не фиктивно. Между нами нет и не было ничего плохого. Мы не должны расплачиваться за ошибки родителей.
Я смотрю на него, щурясь от солнца, что висит над нами, и не знаю, что ответить. Однозначного «нет» уже не получится, но и «да» мне не выговорить.
— Тами? — Кажется, Ильяс понимает, что ничего вразумительного не дождется. — Пообещай, что подумаешь, пожалуйста.
— Я хочу тебя.
— Что? — переспрашивает он изумленно.
— Хочу тебя, — повторяю я. — Представь, что ты вытащил из коробочки бумажку, а там написано «Секс в необычном месте».
Чтобы он не сомневался, чего именно я хочу, накрываю ладонью его пах, ожидаемо нащупывая сквозь ткань брюк твердый бугор. Сжимаю пальцы, и Ильяс выдыхает:
— Та-а-ами…
36
Я пытаюсь нащупать пуговицы, чтобы расстегнуть ширинку на брюках Ильяса, но он хватает меня за запястье и отводит руку в сторону.
— Тами, нет.
Нет? Дыхание перехватывает от обиды. Я была хороша в качестве любовницы, но, как невеста, должна вести себя скромно? Или он брезгует, потому что знает, что мой первый мужчина — его отец?
Ильяс откатывается в сторону, поднимается и подает мне руку. Я сажусь, игнорируя предложенную помощь, и плету косу, чтобы спрятать волосы под платок.
— Тами, прости.
Мне не по себе от виноватого взгляда Ильяса. Сам же целовал, сам же намекал, что желает большего…
— Я тоже хочу тебя, малышка Тами, — произносит Ильяс тихо, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Но сейчас неподходящий момент.
— В машине на стоянке был подходящий, — бормочу я, не пытаясь скрыть обиду. — Слышишь, как тихо? Если мимо поедет машина, мы услышим заранее. А пешком здесь никто не ходит.
— Не в этом дело. — Ильяс убирает веточку, застрявшую в моих волосах. — Я как-то не догадался взять с собой презервативы.
Серьезно? Он только что предложил мне настоящий брак, но боится, что я забеременею? Или…
— Ты чем-то болен?
Между нами слишком много недомолвок, лучше задать неудобный вопрос, чем додумывать, что не так.
— В смысле? — Ильяс морщит лоб. — Болен?
— Зачем презерватив? Мы скоро поженимся. Ты боишься чем-то меня заразить, поэтому нужна защита?
— Я здоров! — возмущается он. — Как ты могла подумать!
— Тогда что тебя останавливает? — не унимаюсь я. — Ты не хочешь детей?
— Хочу, конечно. Но не сразу же! Если ты сейчас забеременеешь, то к свадьбе придется покупать новое платье, а в медовый месяц будешь мучиться от токсикоза и отеков. Ты этого хочешь?
— Я не думала… об этом…
Мне стыдно, что Ильяс знает о беременности больше, чем я. Я всегда думала, что дети — это счастье, которое нельзя планировать и от которого нельзя отказываться. Мама говорила, что не жалеет о том, что забеременела и родила меня, потому что, как бы ни сложилась ее судьба, я желанный ребенок, появившийся на свет от любви.
— Тами, ты же не хочешь превратиться в домашнюю наседку, едва выйдя замуж? — Ильяс вроде бы улыбается, но его взгляд серьезен. — Ты прекрасный специалист, я с удовольствием возьму тебя на работу. Мы можем путешествовать, пожить немного для себя.
— Да, — соглашаюсь я. — Ты прав. Если я вообще смогу с тобой жить.
Он меня не убедил. Отсутствие презерватива — такая глупая отговорка. Как будто не он учил меня сексу без проникновения. Да и в его рассуждениях о совместной жизни что-то меня покоробило. Уверенность в том, что я соглашусь? Нет, скорее, другое: я лишь приложение к его планам. Он не спросил, чего хочу я.
— Я — не мой отец, Тами, — говорит Ильяс. — И ты не могла не понять, то была случайность.
Мне нечего возразить, и согласиться с его рассуждениями не могу. Пусть я очутилась в номере случайно, но Байсал изнасиловал бы кого-то другого. Мать Ильяса что-то скрывает, однако я не знаю, как это поможет смириться с тем, что она станет моей свекровью, а насильник — свекром.
— Тами, я как будто разговариваю со стеной, — внезапно жалуется Ильяс. — Ты погружена в собственные мысли. Скажи, ты хоть что-нибудь ко мне испытываешь? Может, все дело в том, что я тебе не нужен?