Я хотела отказаться. Клянусь, хотела. Пальцы тряслись, язык прилипал к нёбу.
Но выхода у меня не было.
— Твой отец меня обманул, — произношу я. — Или нет… Я не знаю. Он сказал… Что я обязана это делать. Что ты сорвался. Что я должна помочь.
Мансур не двигается. Только смотрит. Этот взгляд прожигает, заставляет пересыхать во рту.
Я втягиваю воздух, и сразу вспоминаю, как было тогда.
Как внутри всё скручивало от мысли, что мужчина, которого я… К которому я…
Что Мансур снова вляпался в зависимость.
Я ведь не знала его в плохом состоянии. Не видела. Когда Мансур приехал в клинику — меня ещё не пускали никуда.
Я пришла туда едва ли не санитаркой. Низшая позиция среди всех, пока я получала хоть какое-то базовое медицинское образование.
Лишь после трёх лет меня начали пускать в «закрытое крыло».
Там лежали «особые» пациенты — состоятельные, влиятельные, нуждающиеся не просто в лечении, а в тишине, покое и анонимности.
Там не говорили «больные». Там говорили гости.
И среди них был Мансур.
Я тогда ещё не знала, кто он. Не знала фамилии, только номер палаты — 212.
Я всегда любила зеркальные цифры. Насколько удивительно, что и обитателя той палаты не смогла не полюбить?
Мансур появлялся редко, всегда с охраной. Я замечала его мельком, в коридоре, когда приносила препараты или отчёт.
Когда я впервые столкнулась с ним прямо — он уже заканчивал лечение. И выглядел чертовски здоровым. Собранным. Уверенным.
Тем, от кого трудно отвести глаза.
Он не просто красив — он был таким, от кого в груди становилось тесно.
Мужчина, от которого тянуло опасностью и теплом одновременно.
Помню, как сердце дрогнуло, когда он впервые улыбнулся. Не широко — чуть заметно, одним уголком губ.
Но этого хватило, чтобы всё внутри поплыло.
Фрау Мюллер всегда предупреждала:
«Не смейте сближаться с пациентами. Ни взглядом, ни словом, ни мыслью. Профессионализм — это броня».
А я сняла броню.
И влипла.
Каждое дежурство, когда знала, что он в палате — сердце било чаще.
Каждая улыбка — как электрический разряд.
Он умел говорить. Не громко, не с пафосом, а будто специально подбирал слова, чтобы они заползали под кожу.
Я понимала, что если фрау Мюллер узнает — она убьёт меня.
Но я готова была рискнуть. Рискнуть всем.
А потом всё рухнуло. Заявление отца Мансура и пустота в груди.
Я не поверила. Не могла.
Я видела, как Мансур уходил из клиники — высокий, сильный, здоровый.
Я верила, что он справился. Что он победил. Что я помогла, пусть капелькой.
«Людям мы верим. Пациентам — никогда».
И я понимала, что могу ошибиться. Что должна помочь, проверить…
Что должна помочь Мансуру, даже ценой предательства.
— Я хотела тебе помочь, — шепчу я. — Мансур, я…
— Благими дорогами вымощена дорога в ад, — произносит он тихо, почти лениво. — Не слышала?
Меня прошибает дрожь. Было бы легче, если бы он кричал. Если бы ударил. Хоть что-то живое.
А это безразличие — хуже.
Я правда думала, что смогу объяснить. Что если он услышит, как всё было, то хоть на секунду перестанет смотреть, как на врага.
Глупая.
Мансур притягивает ближе — слишком близко. Воздух между нами сжимается до тонкой струйки.
Его ладонь скользит под ткань моей футболки — не мягко, а властно, будто он ставит метку.
Я вздрагиваю от жара, который вспыхивает под кожей и тут же пугает.
Пальцы скользят по спине, горячие, сильные. Он не сжимает — контролирует.
Внутри всё рвётся пополам. Кровь шумит в ушах, сердце колотится, дыхание сбивается. Кожу покалывает.
Это не желание. Это паника, перемешанная с памятью.
Тело помнит. Оно не отличает ласку от угрозы, не понимает, что это не тот Мансур, который смотрел когда-то мягко.
Пальцы мужчины движутся чуть ниже, и я чувствую, как всё сжимается внутри.
— Отпусти… — выдыхаю, но голос ломается.
Он не отвечает. Только медленно, нарочно затягивает паузу. Смотрит прямо в глаза — хищно, без намёка на теплоту.
Хватка становится крепче, настойчивее. Он не делает ничего лишнего — но в его движениях чувствуется предупреждение.
Как будто говорит:
Я могу всё. И ты это знаешь.
— Но… — я вздрагиваю в его руках. — Погоди. Меня поставили перед выбором, Мансур! Если бы я отказалась — пострадали бы другие! И я хотела помочь! Тебе! Если бы тебе тогда сказали… Что мне нужна помощь, что я в беде… Разве ты не пошёл бы на всё, чтобы спасти меня? Чтобы помочь?