И девчонка, которая шевелит во мне то, что давно должен был похоронить.
Слышу шаги. Лёгкие. Замирающие. Тамила подходит неуверенно. Дёргано.
Глаза бегают. Но смотрит внимательно. Следит за каждым моим движением.
Боишься меня, девочка? И правильно.
Протягивает мне жестяную банку, смотрит с вызовом. Щурюсь.
— Ты сказал — выпить… — поднимает подбородок, храбрится. Дурочка. — Вот. Пей колу.
— Нарываешься, — цежу, забирая банку.
— Нет. Выполняю приказ. Просто… Там были лазейки. А тебе нельзя алкоголь, Мансур! На секунду отбрось свою предвзятость ко мне и послушай. Это очень пагубно! Тебя нельзя пить после того, как ты лечился от зависимости!
— Я был зависимым не от алкоголя.
— Да! Но это ничего не значит! Это ещё опаснее и…
— Свободна.
— Что?
Вижу, как её лицо дёргается. Словно не ожидала. Обида растекается по её лицу пятнами.
Щёки — вспыхивают. Губы — поджимаются, резко, в тонкую, дрожащую линию.
Обиженно пыхтит, даже не стараясь скрыть. Смотрит на меня недовольно, что не оценил её лекцию.
— Тебя проводят в комнату, — бросаю ровно. — Соберёшься там. И поедем.
— К-куда? — охает.
— Покатаемся. У меня дела. А ты будешь меня сопровождать.
— Может лучше…
— Обойдусь без твоих идей. Нет, Мили. Ты никуда не денешься. Буду держать тебя рядом. У тебя не будет шансов на побег.
Глава 8
Сижу в машине, одёргивая край чертового платья в который раз. Оно короткое. До смешного короткое.
Такая длина должна быть запрещена законом!
Ткань обтягивает каждую клеточку тела, каждую линию бёдер, каждый нерв.
Чувствую себя выставленной. Под прицел. Под свет софитов. Только рукава радуют. Длинные. Хоть какая-то иллюзия прикрытия.
Естественно, мне никто не дал выбрать этот наряд. Когда охрана вернула меня в ту комнату, где я ночевала, всё уже было готово.
На кровати лежало и чёрное кружевное бельё, и это красное откровенное платье.
Я долго смотрела на всё это, надеясь, что кто-то зайдёт и скажет: «Ой, извините, не вам». Не случилось.
Макияж хотя бы не заставили делать. Спасибо, блин, за это. Хотя…
Хотя, может, зря не накрасилась? Я не переношу косметику. Даже лёгкую. Кожа реагирует мгновенно. Зуд, отёчность, глаза слезятся.
Не смертельно и не очень ужасно, больше мне некомфортно, чем других пугает.
Но… Можно было бы разыграть приступ. Начать чесаться, забиться в истерику. Может, охрана переполошилась бы, открылся бы путь к побегу…
Но поздно. Я уже сижу в машине. Рядом с Мансуром. Я не понимаю, куда мы едем. Зачем я с ним. Что он будет делать.
Волнение стягивает грудную клетку как корсет. Тесно. Душно. Хочется дышать глубже, но воздух будто в тягость.
Я краем глаза поглядываю на Мансура. Он разговаривает по телефону. Ровно, чётко, не повышая голос.
— Сделать до вечера. И чтобы не было проколов, — бросает в трубку. — Да. Прямо так. Иначе найду других.
Я пытаюсь прислушаться. Но ничего конкретного Мансур не говорит. Только обрывки приказов.
Внутри всё зудит от беспомощности. Я будто завёрнута в плёнку — слышу мир, но не могу на него влиять.
Внезапно машина замедляется. Тормозит. Я буквально прилипаю к окну, стараясь хоть что-то разглядеть через тёмное стекло.
За стеклом — здание. Ресторан? Или клуб? Или место казни? Я ничего не понимаю. Никакой вывески, только фасад и охрана у дверей.
— На выход, — чеканит Мансур.
Он выходит первым. Я сглатываю. Ноги словно ватные. Застываю. Но понимаю: если не выйду — меня вытянут.
Я следую за ним. Молча. Ощущение, будто ступаю босиком по льду. Всё внутри сжалось.
Я лихорадочно ищу смысл. За что меня ведут сюда? Для чего? Какую позицию он мне отвёл?
Что я могу выжать из этой ситуации, чтобы хоть на шаг приблизиться к свободе?
Но пока — ничего. Только туман в голове и шаги по твёрдому асфальту.
Мансур оказывается рядом. Слишком близко. Мурашки бегут по позвоночнику. Сердце трепыхается, как раненая птичка.
Мансур укладывает ладонь на мою поясницу. Дёргаюсь, будто шок прошёл по нервным окончаниям.
Пальцы Мансура ледяные, но при этом обжигают. От его прикосновения тело натягивается, как струна.
Жар пробегает по спине, будто кто-то к позвоночнику приложил раскалённую монету.
— Двигай, Мили, — с нажимом произносит мужчина.
И я двигаюсь. Заставляю себя. А внутри всё дёргается от этого «Мили».
Да, это моё имя. Да, так меня звали в Австрии. Там многим было проще — «Мили» короче, мягче, нейтральнее. Вместо странного «Тамила», с ударением, которое всё равно коверкали.