Я привыкла. Там это было удобно. Но Мансур-то не называл меня так.
Мужчина произносил моё полное имя — медленно, будто смаковал. Тянул гласные. Так, как будто оно что-то значило.
Как будто я что-то значила.
И когда он произносил моё имя — всё внутри отзывалось. Я чувствовала себя настоящей. Как будто есть, вот она, я.
А «Мили» сейчас режет.
Словно наждачкой по коже. Без имени. Без души. Без сути. Удобное, короткое, стерильное.
Так называют вещи, которым не придают значения.
Я злюсь на себя за то, что реагирую. Что внутри всё ещё дёргается. Что что-то всё ещё помнит, трепещет, вздрагивает от его касаний.
Мы входим в помещение, и я застываю. Ожидала чего угодно — максимального пафоса или разврата. Но здесь…
Здесь будто портал открылся. И мы шагнули в другую эпоху.
Внутри не ресторан. Особняк. Старый, богатый, из тех, где воздух пропитан властью, пылью и плотью прежних веков.
Я кручу головой, не веря. Сердце уже бьётся чаще. При входе — просторный зал. Что-то вроде приёмной. Ресепшен в глубине, а у него — кресла, журнальные столики, стоячие лампы.
Из посетителей здесь только мужчины. Сорокалетние и старше. В дорогих часах и с тяжёлым взглядом.
Я задыхаюсь. Что это за место? Какой-то элитный закрытый клуб, куда женщин не пускают? Или наоборот — пускают.
Но в другом качестве?
Внутри всё сжимается. Меня начинает душить в прямом смысле. Горло сушит. Под ложечкой сосёт. Кожа стягивается.
Неужели Мансур… Нет. Нет, нет, он просто пугает. Просто запугивает, да. Он не станет…
Он не может. Он не...
Он же не отдаст меня кому-то из них?!
Ужас накатывает. Но я иду. Молча. Как заведённая. Стопы цепенеют. Сердце барабанит, отдавая болью в кости.
Нет. Этого не произойдёт. Это только страх. Он просто играет. Просто хочет показать что может.
— Господин Сарифов, — улыбается администратор. — Добро пожаловать.
Что? У меня поднимаются брови. Я поворачиваю голову, не веря в услышанное.
Сарифов?! Мансур? С каких пор?!
Я смотрю на Мансура, как на чужого. Будто рядом со мной сидел один человек, а встал — совсем другой.
— Сегодня со спутницей? — уточняет администратор. — Боюсь, я вынужден напомнить, что…
— Со спутницей. И мы идём в чёрный зал, — отрезает Мансур.
— Ох. Ладно. Конечно. Понял вас.
Голос у администратора дрожит. Я замечаю, как он теребит край своей жилетки, будто забыл, куда поставить руки.
Мужчина пожилой, с редкими белыми волосами и мягким, обтекаемым лицом. А сейчас — растерянный, как ученик перед разгневанным учителем.
Его взгляд скользит на меня. Секунда — и я чувствую, как он оценивает. От макушки до пят. Взгляд не похотливый. Нет. Скорее — изучающий. Смущённый. Даже…
Обеспокоенный?
Что, чёрт возьми, за чёрный зал?! Почему у дедушки-администратора такой взгляд, будто меня ведут в клетку с тиграми?
Меня трясёт. Пальцы немеют. В груди — рваный клубок. Как будто сейчас начнётся нечто ужасное, и я об этом не знаю.
Внутри всё рушится. Паника распирает. Кожа покрывается мурашками.
Ладонь Мансура снова на пояснице. Но теперь она давит сильнее. Направляет. Командует. Не жест, а приговор. Я вздрагиваю. Но иду.
Мы движемся по широким коридорам. Они обшиты деревом, с картинами и латунными табличками на дверях.
Проходим залы. Некоторые полупустые. Некоторые оживлённые. Мужчины здороваются с Мансуром. Кто-то просто кивком. Кто-то — почти с поклоном.
А кто-то…
Кто-то смотрит на меня.
В упор. С интересом. С вниманием. С перешёптыванием. Их взгляды — липкие. Острые. Давящие.
Мне хочется исчезнуть. Я не люблю быть в центре внимания.
А сейчас я будто на витрине.
Меня гложет тревога. Паника уже не шепчет — она орёт. Она бьёт кулаками изнутри.
Мы подходим к чёрной отполированной двери. В ней отражаемся мы: я — растерянная, с трясущимися пальцами, Мансур — уверенный и спокойный.
Возле двери — мужчина в тёмной форме. Прямо как швейцар в элитном борделе.
Сотрудник тут же оживляется, завидев Мансура. Лицо меняется, как будто включили режим обслуживания высшего эшелона.
— Добрый день, — кивает тот. — Чёрный зал?
— Да, — отвечает Мансур.
— Конечно, прошу.
Щелчок замка. Дверь открывается мягко, но с характерным звуком — как будто пропускает только избранных. И меня пробивает.
Потому что я не чувствую себя избранной. Я чувствую себя жертвой.
Мансур давит на мою спину. Его ладонь тёплая, сильная, нетерпеливая. Прикосновение — как приговор.