Сучка упрямая.
И почему-то именно ей хочется выложить.
— До клиники у меня было много связей, — произношу медленно. — Женщины, интриги, постели. Не считал. И вот недавно отец сообщил, что одна из девок залетела. И у меня есть дочь.
— Ох…
— Поэтому я и переехал в этот грёбаный город. Хотел быть ближе. Узнать. Заботиться. Попробовать быть человеком. Я знакомился. Пытался подружиться с её матерью. Маленькие шаги, знаешь? А потом, сука, выясняется — не моя. Не. Моя.
— Как? Почему тогда тебе сказали другое?
— Потому что её мать была с амнезией. Там сложная история, похер. А вот отец решил поиграть в бога. Втянуть меня в свои игры. Нахуй использовал. Подсунул мне историю, в которую я поверил. Знал, как меня зацепить.
Отец желал мести другому. А использовал меня. Пешкой меня сделал, блядь.
— Я хотел… — кривлюсь. — Я реально хотел быть для неё чем-то. Хотел вырасти. Хотел стать лучше. Для девочки, которую даже не знал.
А в итоге — остался с пустыми руками. С этим грёбаным рисунком.
И с ненавистью, которая теперь не знает, куда течь. Потому что отец мёртв. А я — жив. И всё ещё здесь. С этим адом внутри.
Я вздрагиваю, когда Тамила укладывает свою ладошку на мою руку. Мышцы сжимаются сами.
Тёплое прикосновение. Не липкое, не навязчивое. Просто есть. Сжимает. Мягко. Уверенно.
Подступает ближе. Заглядывает в глаза. Всем телом демонстрирует сострадание. Понимание.
— Вот только давай без ебучей жалости, — рычу, глядя в огонь.
— Я не жалею. Я сочувствую, — выдыхает. — Это разное. Получается… Ты любил ту девочку?
— Только еблан вроде моего отца не будет любить своего ребёнка. И да, мне хотелось, чтобы у меня был ребёнок. Кто-то… Вроде семьи. Мой человек. Я всю жизнь был один. Потому что никому нахуй не нужен был просто я. Нужны были мои деньги, влияние, моё имя. А дети… Дети любят просто так.
И отец всё разъебал. Как всегда.
Тамила молчит. Но её пальцы скользят по моему запястью. Осторожно. Легко.
Человеческое прикосновение, от которого всё в груди стягивает. Как будто жилу перерезали.
Она отводит взгляд. Смотрит в огонь. Губы дрожат. Опять эта дрожь. Щёки чуть покраснели. Глаза влажные, но держится.
— Что? — цежу. — Что за мысли у тебя в голове?
— Нет, ничего, — мотает головой. — Просто мои мысли. Ты прав. Дети любят не за что-то, а вопреки всему. Я не думала, что ты можешь быть семейным человеком.
— Могу. В своей манере.
— Конечно. Моя ошибка. Но… Наверное, было сложно. Так много сил потратить, готовиться стать отцом, чтобы забрать дочь и потом… Мне жаль.
Тамила чуть отходит. Но не сводит взгляда. Смотрит пристально. В упор. Словно чего-то ждёт.
Вот только я не понимаю, чего именно. Хуй знает, может, ждёт, что скажу что-то ещё. Что раскроюсь. Что дотяну до конца свою историю.
Не шарю. Не угадываю.
Меня это раздражает.
И заводит.
Медленно выгибаю бровь, давая ей понять — если хочешь спросить, спрашивай. Но она молчит.
Только отводит взгляд. Прикрывает глаза. Глубоко вдыхает.
Что, блядь, у тебя в голове, девочка?
Я затягиваюсь сигаретой. Никотин в лёгких — как выстрел. Резко, горячо. Выжигает всё лишнее. Гасит пожар на короткое время.
Выбрасываю сигарету в огонь. Залпом допиваю воду. Стакан со стуком опускаю на каминную полку. Туда же кладу рисунок.
Направляюсь в сторону девчонки. Она вздрагивает. Её плечи чуть сжимаются. Глаза поднимаются, встречаются с моими. И там — тревога.
Настороженный взгляд. Словно не знает, что будет дальше.
Мне это нравится. Да, блядь, пусть боится. Пусть помнит своё место.
— Мансур, я… — начинает она.
— Потом закончим разговор, — обрываю.
Притягиваю её к себе, сжимаю запястье, вторую ладонь врезаю в поясницу — и тяну на себя.
Секунда — и губы прижимаются к её.
Сука, я хотел это сделать с того самого момента, как зашёл в дом. Держался. А теперь — срывает.
Её губы горячие. Мягкие. Идиотски послушные, хотя дрожат. Целую жадно. Изголодавшись.
Жар в крови взрывается. Отдаёт в пах. Молнией. Хлёсткой, сладкой, злой.
Я сжимаю девчонку крепче. Почти впечатываю в себя. Пальцы сжимают её бедро.
Моя, блядь.
Глава 20
Мансур целует меня. Жёстко. Без предупреждения. Без просьбы Я вжимаюсь в него, сбитая с толку, с дыханием, которое вырывается из груди рваными глотками.
Губы сминаются его губами, будто он решил выжечь на них своё имя. Как клеймо.
И, чёрт, мне нравится. Как бы я ни сопротивлялась ему в голове, тело отвечает. Как будто давно ждало.