Мансур усмехается. Переворачивается набок, одной рукой подперев голову. Другой делает лёгкий взмах сигаретой, будто говорит: «Дальше».
В его взгляде нет того холода, что раньше. Он просто слушает. Просто рядом. И от этого становится жарко.
— Я не из обеспеченной семьи, — тихо начинаю. — Семья иммигрантов. Всё стандартно. Мать — горничная. Отец — водитель. Вечные подработки. Съёмные квартиры. Счета. Я с детства знала, что великого будущего не будет. Надо было идти работать сразу. А эта программа — шанс. Шанс зацепиться. Получить стабильность. Карьеру. Быть кем-то. Лучше, чем просто продавщицей где-нибудь в круглосуточке.
— А если бы не нужны были бабки? — спрашивает Мансур. — На кого бы тогда пошла учиться?
Я замолкаю. Ощущаю, как внутри что-то сжимается. Как будто попали в слабое место.
— Не знаю… — тяну, не поднимая взгляда. — Не знаю. Мне не давались точные науки. Я не особо рассматривала экономику или что-то…
— Ты не поняла. Если бы вообще было похуй на бабки. Перманентно. Любая профессия. Что бы выбрала?
Я вздыхаю. Сжимаюсь под его взглядом. Он не давит, но вопрос слишком личный.
И плевать, что мы только что переспали. Плевать, что я лежу перед ним обнажённой, растрёпанной.
Это — другое. Это кожа. Плоть. Это телесное.
А душа — она не такая. Она тонкая. Хрупкая. И открыть её, показать — страшно. Потому что Мансур может не просто увидеть, а разрушить. Раздавить.
— Ну… — медленно начинаю, выводя пальцем невидимые узоры на ковре. — Мне нравилось рисовать.
— Это я помню, — Мансур кивает. — Вечно с блокнотом таскалась.
— Это был скетчбук! Но да. Я всегда любила рисовать. Всегда. Только на этом карьеру не построишь. И не заработаешь особо. Поэтому…
Я дёргаю плечом неловко. Словно только что рассказала секрет, а теперь жду, что надо мной засмеются.
Хочется сменить тему, прикрыть этот разговор. Чтобы не получить неприятные слова в ответ.
Мне неловко. Очень. Но я всё равно сказала. И почему-то — это кажется важным.
— Сафия тоже любит рисовать, — бросает Мансур, прикрыв глаза. — Только есть чуйка, что ей эту карьеру выстроят легко.
— Сафия? — теряюсь. — Ох. Та девочка, которая оказалась не твоей дочерью?
— Да.
— И ты уверен в этом? Ну, что её родители…
— Её родители всё нахер взорвут, но дадут лучшее для малышки. Я думал, Варвар — пиздец какой опасный, но его кроха оказалась не хуже. Избалуют её. И это хорошо. Я бы баловал.
Он говорит это спокойно, почти бездумно. Как будто бросает слова в потолок. Но каждое его слово отзывается во мне стуком.
Что-то сжимается внутри. От того, с какой теплотой он говорит о малышке. Как будто не отпустил. Как будто всё ещё считает частью себя.
Меня это выбивает. Я смотрю на него, и всё внутри ноет. Низко. Тонко. Бесшумно. Потому что понимаю — он мог бы быть хорошим отцом.
Это удивляет. До глубины. Я никогда не думала, что Мансур может быть папой. Представляла его жестоким диктатором
Потому что в этом Мансуре — другом, тёплом, настоящем — есть то, чего я раньше не замечала. Чего не хотела видеть.
Тишина между нами растягивается, но в ней нет напряжения. Я лежу на боку, наблюдая за тем, как отражение огня играет на коже Мансура.
А внутри у меня — буря подо льдом. Внешне — тишина, ровное дыхание. А внутри душу терзают сомнения.
Я чувствую, как напряжён язык. Как будто на нём лежит груз. Секрет, который просится наружу.
Он царапает, давит, как будто даже горло саднит. Я сжимаю губы, чтобы не сказать лишнего.
Чтобы не выплеснуть то, что должно оставаться при мне.
Но тяга поделиться — почти физическая. Как будто если я это скажу, мне станет легче.
Нет. Нельзя. Это опасно. Это закончится болью. Мансур не должен знать. Он не должен быть ближе.
Но при этом…
— Мансур, — зову я тихо, почти шёпотом.
— Я подумаю, — произносит он, не открывая глаз.
— А? Что?
— О твоей просьбе. Дать тебе выходной. Посмотрим, как ты будешь себя вести. Но я подумаю.
Глава 22
Я чувствую себя странно. Странно хорошо. Необычно. Словно всё вокруг на мгновение перестало давить.
Как минимум потому, что Мансур не закопал меня где-то в саду. Не пытал. Не выкручивал суставы и не душил, как я ожидала.
Я столько времени жила в ожидании удара. После каждого своего слова, после взгляда, после любого неправильного движения.
Потому что отец Мансура рассказывал совсем другое. Он говорил, что Мансур — зверь. Убийца. Нечеловек. Что в нём нет ничего живого, кроме голода и ярости.
И я понимаю, что верить человеку, который предал собственного сына — такая себе затея.