Ярость распирает грудь. Рвёт сухожилия. Плечи горят. Хочется ломать. Топтать. Заставить признаться — не словами, телом.
Сердце херачит, как мотор под нитро. Челюсть сведена, язык прижат к нёбу. Я будто из стали, но внутри — яд. Плавящий.
Я наступаю. Она отступает, пятится назад, натыкаясь на стену, руки прижимает к груди.
— Отойди! — она в панике, почти плачет. — Прошу…
Хватаю её за локоть. Тяну за собой. Она пытается сопротивляться, но слабенько, без силы.
Я заталкиваю её на кухню. Оглядываюсь. Всё выискиваю. Я сканирую. Всё.
Зачем ты сюда сбежала, сука? Зачем всё бросила? Почему выбрала этот адрес?
Как же я её ненавижу. Как же она, блядь, достала.
Стоит тут, трясётся, глаза бегают, слова лепит — а у меня внутри всё гремит.
Вены гудят, будто в них не кровь, а кипящий свинец. Пальцы сжаты до хруста. Зубы — тоже.
Какая же ты, сука.
Я же, блядь, старался. Вытаскивал её на ебучую прогулку. Сдерживался, хотя каждая клетка внутри хотела прижать её к стене и сломать.
Готов был, мать его, весь магазин подарить — вон, бери, только будь рядом. Только не предавай.
А она?
Очередной нож. Ещё один, точно между рёбер. Сучка, как по учебнику. Мягко, нежно — и вот уже кровь.
— Кто ещё есть в квартире? — цежу.
— Никого! — всхлипывает она, срывается. — Давай уйдём. Ты… Ты сделаешь, что хочешь. Накажешь меня, и…
— Пиздеть ты так и не научилась.
И это, блядь, злит ещё сильнее. Не её страх. А вот это — манипуляция. Всё в ней бесит. Всё.
Этот дрожащий голос. Эти слёзы на краю ресниц. Эта покорность, блядь, наигранная. Эта попытка перекрыть разум еблём.
Ненависть бурлит. Её не унять. Она гремит в рёбрах, в горле, в груди. От неё болит кожа, ломит челюсть.
— Проверю сам, — бросаю.
— Нет! Стой!
Она выскакивает прямо передо мной, захлопывая дверь. Закрывает собой проход, вжимаясь в дерево.
Её лицо — плен эмоций. Глаза огромные, залитые страхом и слезой, брови сведены, как у животного, пойманного в капкан.
Губы — бледные, прикушены так, что на них видно белую полоску зубов. Плечи вздрагивают в рваных толчках.
Она смотрит прямо на меня — и в этом взгляде столько мольбы, что мне хочется одним жестом раздавить её упорство.
Ярость бьёт по лицу, проходит до кончиков пальцев и делает каждую клетку готовой к разрыву.
Меня тошнит от того, что она так легко вывернула ситуацию наизнанку: сначала дерзость побега, потом — слёзы у порога.
— Я тебя нахуй снесу с дороги, — рычу, нависая.
— Я виновата, — шепчет она. — Делай что хочешь. Наказывай. Я согласна. Но… Я соврала. Здесь моя семья. Не трогай их, пожалуйста. Давай просто уйдём. Как хочешь — заставь заплатить, но не нужно их трогать…
Её слова — как нож. Она сама подставляет меня под ответку: заставь заплатить.
Тамила всхлипывает. Губы дрожат, грудь ходуном. Руки тянутся к лицу, вытирают слёзы беспомощно.
Я стою над ней и ощущаю, как во мне возгорается новая, ещё более грязная ярость. Сука. Сама натворила, а теперь рыдает.
Что за шаблон у этих тварей? Сначала нож в спину, потом клятва покорности и слёзы как спасательный круг.
Это бесит.
Особенно то, что внутри что-то другое отзывается на её плач.
Где-то во мне, там, где обычно сидит железо моей жестокости, вдруг дёргается мускул, который помнит прикосновение старых, неразрешённых жалостей.
Это мерзко. Я подавляю это. Жёстко. Безжалостно. Жалость — это предатель: она размывает цель.
— Сопли утри, — рявкаю, голос срывается на металл. — Нехуй сырость разводить, если сама виновата.
— Виновата, — выдыхает она глухо. — Правда. Я… Что хочешь…
— Что хочу? — я усмехаюсь.
Звук получается хриплый, с надломом. Сдерживаюсь из последних сил.
Хватаю её за подбородок. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют, подушечки скользят по дрожащей челюсти.
Она замирает. Не дышит. Только смотрит. А у меня внутри будто две силы сталкиваются.
Первая — та, что жаждет разрушить. Вторая — холодная, рациональная, говорит «остановись».
— Что хочу? — повторяю зло, прищурившись.
Другой ладонью сжимаю её бедро, тяну на себя. Девчонка дрожит, но не сопротивляется. Прижимается к моему телу.
И это выбешивает всё сильнее. Пиздец как хочется что-то сломать. Херачит внутри, перемалывая органы.
— Да, — кивает она. — Что хочешь. Я не отказывалась от сделки, я просто…
— Ты просто нахуй её отменила, — отсекаю. — Сама. Своими руками. Больше никаких поблажек, Мили. Тебя ждёт ад.
Она кивает. Просто кивает. Как безвольная кукла на нитке. На каждое моё слово — кивок.