Я больше не чувствую ног. Внутри меня что-то встало — холодное, колючее, тяжёлое.
К нему она так рвалась? Поэтому сбежала? Блядь, у неё есть сын, к которому она спешила.
Ради него просила выходной. К нему хотела уйти. Всё это время, она стремилась к сыну.
Какого хуя она просто не сказала об этом? Я не больной ублюдок, который бы не пустил её к сыну!
То, что Тамила не рассказала, окончательно добивает. Раздувает ярость, заставляя её струиться по венам.
Гнев раздувается, давит, рвёт на куски. И единственное, что меня держит в узде — взгляд ребёнка.
— А кто? — мальчик указывает пальцем на меня. — Двув?
— Да, мой друг, — взволнованно кивает Тамила. — У нас... У нас очень серьёзный, важный разговор. Ты посидишь с бабушкой пока? Это очень важно. А потом я побуду с тобой.
— Не уевай.
— Не уеду, конечно нет. Просто несколько минут, Демид. Хорошо?
— Дя.
Тамила передаёт пацана старухе — та берёт ребёнка бережно, будто он фарфоровый, и уводит его вглубь квартиры.
Хлопает дверь. Тамила остаётся. И медленно поворачивается ко мне. Спиной вжимается в дверь кухни.
Она смотрит в пол, не рискуя поднять взгляд. Подрагивает, словно ждёт удара.
Ебать, моему у неё поучиться бы. Она умеет ебнуть сознание без особых попыток. Нахуй размазать.
— Мансур… — шепчет.
— Завали, — рявкаю. — Отвечать будешь только на мои вопросы. Поняла?
— Да.
— Чей это сын, Тамила?
Глава 25
Меня трясёт. Внутри будто кто-то хлещет кнутом по нервам — каждый удар вызывает дрожь, каждое движение — болезненное, как будто кожа стала слишком тесной.
Мансур.
Он знает.
Боже.
Он знает.
Мой рот сам открывается, но язык будто прибит к нёбу. Губы дрожат. Я издаю всхлип — первый, жалкий, сырой.
А потом второй. Третий. Слёзы выжигают щёки как соляная кислота. Меня рвёт наизнанку.
— Чей это сын, Тамила? — рычит он.
— Мой… — я выдыхаю, всхлипываю. — Демид мой сын, и…
— Не лепи мне эту хуйню! Отец кто?!
— Он мой! У него нет отца! Нет никого! Только я!
Меня захлёстывает. Воздух. Мне нужен воздух. Но его нет.
Горло сжимается. Лёгкие сворачиваются, как листы бумаги. Я судорожно вдыхаю, но это ничего не даёт.
Нет кислорода, нет воздуха, только слёзы, только паника.
Только дикая, необузданная истерика, что взлетает внутри, как стая ворон.
Мансур всё разрушит. Он уничтожит меня. Он вырвет всё, что я строила. Он заберёт сына. Он сотрёт мою жизнь в порошок.
Я это вижу в его глазах. Там нет спасения. Только приговор. Он уже вынесен. Мне просто ещё не объявили дату казни.
Ноги ватные. Я скольжу по двери спиной, как будто сейчас просто рухну. Как сломанная кукла.
— Пиздеть завязывай! — гремит, как выстрел.
Он ударяет ладонью по стене рядом с моей головой. Доски вздрагивают. Я тоже.
Отскакиваю на миллиметр, но упираюсь в глухой холод дерева. Дальше некуда. Я загнана.
— Ему сколько? — рычит Мансур. — Полтора, сука, года? Математику прикинешь?!
У меня сжимается всё. Как будто внутри сто ртов с криками, но ни один не может вырваться наружу.
Меня трясёт. Тело бьётся, как в лихорадке. Как будто это не страх, а вирус, и он разъедает меня изнутри.
Руки беспомощно висят вдоль тела, я не могу ими пошевелить. Грудь вздымается рывками. Хриплю, как рыба, выброшенная на берег.
Слёзы — горячие, щиплющие, как соль на ране — текут по щекам. Я задыхаюсь от боли.
Больно, что он знает. Больно, что я не смогла всё спрятать.
Столько месяцев я пряталась, делала всё, чтобы защитить мою семью. Чтобы спрятать сына.
А Мансур всё равно добрался до того, что я берегла сильнее своей жизни.
До Демида.
— Отвечай, блядь! — Мансур нависает надо мной. — Или мне по-другому ответы получать?
— Полтора, — всхлипываю, выдавливаю из себя. — Но это ничего не значит. Ты…
— Попробуешь спиздеть сейчас — и пожалеешь. Я в любом случае сделаю тест ДНК.
Это конец. Я чувствую, как из-под ног уходит земля. Как будто весь пол стал зыбким, как болотный мох, и я проваливаюсь.
Я пытаюсь что-то сказать, объяснить, но слова застревают. В глазах мужчины сталь. Решимость. Гнев.
И я знаю: что бы я ни сказала — он всё равно возьмёт это в свои руки. И раздавит.
Я всхлипываю, и вместе со звуком из меня вырывается боль. Не просто ломает.
Внутри будто кость за костью выворачивают наизнанку. Я не глотаю воздух — я глотаю кислоту. Она прожигает всё: гортань, лёгкие, сердце.
Меня выворачивает наизнанку. Горькие рыдания рвутся наружу, липкие, некрасивые, голые.