— Значит так, — бросает зло. — Пацан поедет…
— Нет! — вскакивает из меня.
Я сама не понимаю, как мои ноги сдвинулись. Я бросаюсь к Мансуру и врезаюсь грудью в его торс.
Пальцы сами сжимаются в его рубашку. Сил нет, но я держусь. Сил нет, но я не отпущу. Не дам. Только не это.
Перед глазами всё плывёт. Мир как будто покрыт запотевшим стеклом. Только не от пара, а от слёз.
Они текут, как дождевая вода по оконному стеклу — хаотично, без остановки. Под подбородком уже мокро.
— Ты не можешь… Не можешь забрать моего сына, Мансур… — я хриплю, плачу, давлюсь. — Не можешь… Я тебя предала. Разозлила. Ну мсти мне! По мне бей! Я… Я сделаю, что хочешь… Как хочешь… Хочешь — унижай. Хочешь — используй. Но… Меня забирай. Меня. Только не его!
Я вцепляюсь сильнее. Под пальцами ощущаю жёсткую ткань, тепло его тела. Оно не даёт мне надежды — оно даёт боль.
— Пожалуйста… Прошу… Умоляю… Мансур, не забирай моего сына…
Я поднимаю взгляд, сквозь пелену, сквозь слёзы, сквозь всё, что затуманивает разум — смотрю ему в лицо.
Прошу глазами. Прошу остатками души. Ищу там что-то человеческое. Хоть каплю. Хоть тень.
Я не переживу, если он отнимет моего малыша.
Каждая мышца судорожно сжимается, бьётся, дрожит. Под рёбрами что-то рвётся.
Я не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть. Только какие-то уродливые, рваные звуки, что вылетают из моего горла. Похожие на хрип, на вой, на бред.
Истерика душит. Настоящая. Животная. Колени предательски подкашиваются. Мышцы слабеют, как будто кто-то нажал на выключатель.
Я немею. Буквально. Пальцы, губы, мысли. Всё отказывается работать. Речь срывается на полуслове.
Губы ещё что-то шепчут — но я не слышу. Слов нет. Только паника. Паника и тьма.
Я оседаю. Скольжу вниз, и вся жизнь уходит из тела.
— Блядь! — рявкает Мансур.
И резко перехватывает меня. Жарко. Жёстко. Железно. Руки Мансура врезаются в мою талию, как кандалы.
Мужчина подхватывает меня, будто я пёрышко, срывает с пола и прижимает к себе. Плотно. Грубо. Без сантиментов.
Я вжимаюсь в него. Пальцы стискивают его рубашку, ногти впиваются сквозь ткань.
Я дрожу, вся сотрясаюсь от рыданий. Как будто меня лихорадит. Как будто меня ломает.
Слёзы текут по его груди. Солёные, мокрые, горячие. Я ничего не вижу. Только чувствую.
— Пожалуйста… — шепчу сквозь всхлипы. — Не забирай…
Это не просьба. Это крик души, сорванный в шёпот.
— Тамила, бляха, — шипит он мне в волосы. — Ты слышишь меня?
— Пожалуйста.
— Не заберу я его. Твою мать. Посмотри на меня.
Он держит меня одной рукой. Уверенно. Легко. Вторая его ладонь касается моего подбородка. Пугающе нежно.
Пальцы касаются кожи — и у меня перехватывает дыхание. Тепло. Шершавость подушечек. Медленное, чуть надавливающее движение вверх, заставляющее поднять лицо.
Я не хочу. Я не могу. Вся сжимаюсь. Но Мансур давит. Я подчиняюсь. Поднимаю взгляд.
И вижу глаза. Чёрные. Глубокие. Не моргают. В них всё ещё пульсирует ярость. Но под ней… Что-то другое. Новое.
— Я не отбираю у тебя сына, — чеканит он. — Ты слышишь меня?
— Нет? — срывается с губ. — Ты сказал…
— Я не договорил, сука. Пацан поедет вместе с нами. Домой. А там уже будем разбираться со всем.
— Зачем? Не надо… Он…
— Та. Ми. Ла.
Мансур произносит по слогам, нависает надо мной. Взгляд жжёт, как плетью по сердцу. Но руки остаются мягкими
И эта контрастность — пугает больше, чем если бы он заорал, ударил, вытолкал.
Я не понимаю. Мозг не успевает принять, переварить, поверить.
Мансур усаживает меня на табурет. Я оседаю безвольной куклой. А мужчина опускается на корточки передо мной.
Заглядывает в мои глаза. И в его взгляде больше нет холода или ненависти. Нет тех колючек, что кололи меня всю дорогу.
Сейчас он смотрит иначе. Словно сдерживает себя.
— Если он мой сын, — цедит Мансур. — То он здесь не останется.
— Но…
— Хватит, блядь, перебивать. Я не оставлю его в сраной убитой квартире. А тем более без защиты. Если он не мой сын — всё равно поедет.
— Зачем?
— Потому что я сейчас не намерен тебя отпускать. А держать тебя без сына — хуйня собачья. Я так не поступлю. Но первым делом мне нужно во всём разобраться.
У меня в голове — гул. Мысли крутятся, сталкиваются, исчезают. Я слышу его — и не понимаю.
Не верю.
Он был монстром. А теперь — будто человек. Это сбивает. Это ещё страшнее. Потому что в этом — опасность.
В этой «человечности» может быть самая грязная уловка.
Мансур поглаживает мою ладонь. Медленно. Пальцами. Вдавливает свой жар, который сейчас разъедает душу.