— Вода? — выдыхаю я растерянно. — Обычная вода?
— Одна заноза мне мозги ебала тем, что мне нельзя бухать, — хмыкает он. — Зависимость и все дела.
— Да, но… Все эти дни ты пил просто воду?
— Да. Но если хочешь выпить — ты знаешь, где бар.
Я качаю головой. Медленно опускаюсь в кресло напротив. Спина словно не гнётся.
Только сейчас понимаю, насколько я ничего не знала о нём. Ошибалась даже в таких мелочах.
— Почему не сказал? — шепчу.
— А ты мне о сыне почему не сказала? — цедит он.
— Потому что я боялась, что ты заберёшь его. Я всё могу пережить. Я очень сильная, Мансур! Правда, выдержу. Но его… Если с Демидом что-то случится… Я ведь этого не переживу.
— С ним ничего не случится. Я обещал тебе защиту в любом случае. Но, блядь, защищать было бы проще, если бы я знал кого!
— Мне жаль.
— Не жаль. Ты вообще не знаешь, что такое не врать, да?
Я поджимаю губы. Сердце колотится, как пойманная птица. Но я замечаю: он не говорит это со злобой. Без нажима. Без крика.
Мансур чуть усмехается, качая головой. И я понимаю, что это не был упрёк всерьёз.
И словно что-то лопается внутри. Напряжение стихает, понемногу отступает.
В груди становится легче. Ненамного, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.
Я поджимаю к себе ноги. Обнимаю колени, упираясь в них подбородок. Стараюсь сжаться, словно это поможет.
Я слежу за Мансуром. За каждым его движением. Я не знаю, чего ждать
— Мой? — спрашивает он резко.
— Твой, — выдыхаю, понимая, что врать больше нет смысла. — Я узнала после… Когда уже сбежала.
— После предательства. Называй всё своими именами.
— Да. Послушай. Когда я заманила тебя в тот кабинет… Я не знала, что именно планирует твой отец. Он сказал, что ты сорвался. Что ты вышел из-под контроля. Я не понимала. Я…
— Ты уже говорила.
— Нет! Выслушай меня!
Это не крик. Это мольба. Срывающаяся, сдавленная. Больше нет злости. Только желание объяснить. Рассказать всё. Дотянуться.
Я не жду прощения. И не прошу. Я знаю, что он не простит. Но мне больше невыносимо носить в себе всё это.
Я чертовски устала от тайн. От паутины, которую сама же сплела, думая, что так будет лучше.
— Я до ужаса боялась, что ты сорвался, — шепчу. — Я думала, будет просто стандартная проверка. Я не думала, что твой отец… Что он возьмёт у тебя кровь для подставы.
— Но ты поняла это когда? — бросает, закуривая.
— Когда на тебя напали в том кабинете… А ты пообещал мне месть. Когда ты говорил, что отплатишь за подставу… Я уже тогда поняла. Очень быстро. Особенно когда через пару часов тебя выпустили из клиники. Я только не знала, зачем ему кровь, но…
— Он подкинул её на место преступления. Там, где были замешаны разные кланы. Отец сделал так, чтобы в случае чего — в резне винили меня. Это смертный приговор.
Я ахаю. Тихо. Но внутри этот звук — крик. Настоящий. Разрывающий.
Я не верю. Не укладывается. Нет, я знаю, что этот человек — чудовище. Но чтобы так… Холодно. Просчитано. На смерть подставить собственного сына.
А я в этом помогла…
— Я испугалась тогда, — выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Они горят от напряжения. — Ты звучал страшно. И я понимала, что не простишь. А твой отец… Он рассказал, каким ты можешь быть.
— Он не лгал, — кивает Мансур.
— И я сбежала. Спряталась. Мне было так страшно и одиноко… И я хотела… Я правда хотела сама прийти к тебе! Готова была к плате. Я думала, что лучше так. Сразу. Чем жить вечно в страхе.
— Ты упоминала это. Но не сказала, почему передумала. Блядь. Из-за…
— Из-за Демида, да. Я готова была сдаться… А потом узнала, что беременна. И всё изменилось.
Воспоминания пронзают, как иглы. Это было утро. Я стояла в крошечной туалетной комнате в дешёвой кафешкой на трассе.
Руки дрожали. Пластиковый тестовый стик торчал из моей ладони, как нож.
Две полоски.
Я смотрела на них, не моргая. Будто от этого что-то могло измениться. Я не знала, плакать или смеяться.
Это был не страх. Это было что-то большее. Ужас? Оцепенение?
Я тогда поклялась, что вытащу своего малыша. Во что бы то ни стало. Что не дам забрать. Что не отдам. Никому.
— Я поэтому и связалась с Игорем, — выдавливаю. — Мне нужны были деньги на ребёнка. А в бегах я не могла заработать нормально.
— Бля, — качает головой. — Я должен был понять ещё по твоему шраму, что ты родила.
— Какому? О. Нет. Мне действительно удаляли аппендикс. Где-то через полгода после родов. Я не… Это не шрам от беременности.
— Хм.
Мансур медленно поднимается из кресла. Я напрягаюсь. Слежу за каждым его движением. Как будто тело само переходит в режим тревоги.