Мужчина подходит к мини-бару. Спокойно открывает дверцу. Достаёт графин с водой, наливает в свой бокал. Потом — во второй.
Я улыбаюсь, а в груди всё подрагивает от этого лёгкого жеста забота. Мелочь, но очень важная для меня.
Но к моему удивлению Мансур не отдаёт второй бокал. Он усаживается на диван.
— Иди сюда, — говорит просто. Указывает подбородком. — Давай, Тамила. Пересаживайся. Сейчас.
Мурашки бегут по коже. Я вздыхаю. Тихо. Почти неслышно. И подчиняюсь.
Сорить сейчас бессмысленно. Мансур не в том состоянии, где мои слова что-то изменят.
Я поднимаюсь, переступаю через край ковра и пересаживаюсь к нему на диван.
Медленно, почти осторожно. Как будто боюсь потревожить невидимую грань между нами.
Я забираю у мужчины бокал. Касаюсь его пальцев на долю секунды — и сердце резко дёргается. А потом Мансур притягивает меня.
Я врезаюсь боком в его тело. Плотно. Он — тёплый. Массивный. Сильный. И почему-то не страшный.
Его ладонь оказывается на моей талии. Большая, уверенная. Пальцы медленно скользят по ткани, едва-едва касаясь.
Трепет разливается по коже. Как будто внутри включился ток. Слабый, но непрерывный. Щекочет, пугает, ласкает. Всё вместе.
Я боюсь его. И при этом укладываю голову ему на плечо.
Словно весь этот день был штормом, а он — единственное твёрдое, что ещё держит меня.
— Какого хуя ты мне не сказала сразу? — рвано выдыхает Мансур. — Дохрена всего можно было бы избежать, если бы ты просто призналась.
— Я не могла… — шепчу. — Твой отец…
— Старый ублюдок знал об этом?!
— Нет! Никто не знал очень долго. Даже мои родители до сих пор не знают. Просто… Я видела, какой он жестокий. И видела, каким жестоким бывал ты. И я не хотела такой судьбы для своего ребёнка.
Слова срываются тяжело. Словно горло сжимает ремень, а я всё равно выталкиваю сквозь этот удушающий зажим то, что столько времени держала внутри.
Годами. Сглатывала, прятала, хоронила под кожей.
— Я не хотела, чтобы моего сына воспитывали жестокие люди, — продолжаю я. — Боялась того, что он будет таким же, как и…
— Как и мы? — цедит Мансур. — Справедливо. Но, выросши с моим отцом… Я бы никогда не дал подобной жизни сыну. Я бы разъебался нахуй, но дал ему нормальную жизнь.
Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Становится легче. Не сразу. Не резко. Но словно со спины снимают старую, тяжёлую шинель, промокшую от страха.
— Я этого не знала… — шепчу. — Но это был мой второй страх. Что, узнав о ребёнке, ты решишь его забрать. И я… Я ведь бы ничего не могла поделать, понимаешь? У меня не было ни защиты, ни связей. Я так боялась…
Ладонь Мансура медленно скользит по моей талии. Плавно. Уверенно. Не на притяжение — на спокойствие.
Мансур прижимает меня ближе. Крепко. Настолько крепко, что моё дыхание замирает на секунду.
Я таю. Словно всё напряжение — выжгли. Как будто внутри был ком, и он, наконец, исчез.
Мансур каким-то образом разрывает мои страхи, возвращая телу непривычный покой.
— Рядом со мной, — говорит он глухо. — Тебе больше нечего бояться. Считай, все твои страхи закончились. Я больше не позволю ничему плохому случиться с тобой.
Глава 27
Мансур
В комнате темно. И висит тишина. Только её дыхание — неглубокое, размеренное — да едва слышное посапывание пацана.
Я лежу. На краю кровати. Как ёбаный чужак в собственной жизни. Смотрю. Не могу не смотреть.
Тамила укрыла сына своим телом, как щит. Ладонь — крохотная, тонкая, но прижата к его груди, будто если отпустит — он исчезнет.
И я не знаю, что в этом больше: мать-львица или раненая девчонка, которая боится, что у неё всё отберут.
Грудь стягивает, будто туда ссыпали гвозди. Каждый вдох — со скрипом. Сердце долбит по рёбрам.
Внутри всё клокочет. Яд. Кислота. Мешанина из ревности, злости, растерянности.
Сын. Сын, блядь. Возле которого я лежу и не могу пошевелиться. Нихуя не шарю.
Ни что с ним делать. Ни кто я теперь. Ни как дышать рядом.
Бардак в голове. Как будто туда зашли с кувалдой и разнесли всё к хуям.
Моя жизнь была собрана — злая, выверенная, структурная. Я контролировал. Я карал. Я решал.
А теперь вот лежу, смотрю, как этот мелкий скручивается ближе к её груди, и чувствую, как мне, взрослому мужику, хочется заорать.
Она скрывала. Годы, блядь. Не месяцы. Не недели. Годы.
Выносила. Родила. Кормила. Защищала. Прятала от меня моего сына!
Ярость сидит в костях, трещит по позвонкам. Бьётся в зубах, будто их склеили эпоксидкой.