Не открывая глаз, Мансур делает глоток из стакана. Чуть морщится, и по какой-то причине именно этот жест выбивает у меня почву из-под ног.
У него что там — водка?!
— Тебе нельзя пить! — вырывается из меня быстрее, чем мозг успевает поставить фильтр. — Это опасно!
И в тот же миг я понимаю, что совершила ошибку. Глупую, фатальную. Потому что Мансур открывает глаза.
Медленно, почти лениво. Веки поднимаются, и тёмный взгляд врезается в меня, будто пуля.
Его сосредоточенное внимание обрушивается на меня. Оно тяжёлое, плотное, будто физическое.
Господи, ну почему я открыла рот? Зачем привлекла внимание этого человека?
Надо было молчать, просто стоять и не дышать.
Но нет, конечно же, я же «специалист»!
Увидела стакан и вспомнила все проклятые лекции по токсикологии. Синдром спасателя включился на автомате.
— Уверена, что именно это ты хочешь обсуждать? — спрашивает Мансур.
— Да, — выдыхаю, и голос дрожит. — Потому что после твоего лечения… Я…
— Я сам разберусь, что мне нужно делать со своей жизнью. Ты бы лучше беспокоилась о своей.
Эти слова звучат спокойно, но в них есть что-то, от чего мороз пробегает по коже.
«Не каждый хочет, чтобы его спасали, Мили. Не каждый нуждается в помощи, даже если умирает на твоих глазах».
Слова фрау выстукивают в висках. Но я не могу справиться с этой дурацкой жаждой помочь.
Вся логика кричит: молчи, не вмешивайся, не раздражай его. Но во мне всё равно зудит это «надо».
После лечения ему нельзя пить. Это же очевидно!
— Дверь закрой и подойди, — чеканит Мансур, даже не повышая голоса.
Мороз пробегает под кожей. Словно кто-то провёл ледяным клинком вдоль позвоночника.
Я не двигаюсь. Стою, как вкопанная, и смотрю. С каждой секундой промедления лицо Мансура меняется.
Скулы напрягаются, взгляд становится тяжелее. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжимаются в кулак.
Я торопливо делаю шаг, потом второй. Захлопываю за собой дверь. Щёлк.
Этот звук как выстрел.
Мне кажется, я сама заперла себя в клетке.
У меня всё леденеет внутри. Каждая клетка знает, что приближаться к нему — значит снова шагнуть навстречу опасности.
Я столько времени бежала от Мансура…
Оставила родных, не прощаясь. Рисковала всем. Выживала. Меняла имена, квартиры, даже походку и цвет волос.
Я жила по чужим документам, ела в дешёвых забегаловках, спала на полу в комнатах без окон. Связывалась с худшими людьми, лишь бы купить ещё один день свободы.
И всё это — ради чего? Чтобы снова оказаться в его западне?
— Если встану я, будет хуже, — произносит Мансур.
И я не сомневаюсь. Ни на секунду. В его голосе нет угрозы, нет злости — только холодная констатация факта.
Я делаю крошечный шаг вперёд. Один. И он даётся мне так трудно, словно я тащу за собой бетонную плиту.
Ноги ватные, мышцы не подчиняются. Каждый шаг вызывает микровзрыв паники, выбрасывает в кровь адреналин.
Я двигаюсь медленно, как во сне, где ноги не слушаются, где воздух густой и сопротивляется каждому движению.
Я замираю на полпути. Буквально не могу больше. Тело налито свинцом. Дыхание поверхностное, диафрагма словно заклинила.
— Послушай, — выдыхаю я, и голос мой предательски дрожит. — Давай всё обсудим. Мне жаль…
— Поздно обсуждать, — обрывает он. — Я сказал подойти. Ты очень плохо справляешься с приказами. Раньше было лучше.
Эти слова прошибают сильнее удара. «Раньше». Одно короткое слово — и весь воздух вылетает из груди.
Раньше. Когда его руки ещё не казались оковами. Когда его голос звучал иначе. Когда то, что он говорил, не выглядело приказом.
Тогда это звучало мягко, почти нежно. Только теперь я понимаю, что это были приказы. Завуалированные, аккуратные, с обманчивой теплотой.
Он умел приказывать ласково. Так, что хотелось слушаться. Так, что внутри вспыхивало не страхом, а чем-то похожим на чувство.
Теперь каждое из тех воспоминаний режет по живому. Я чувствую их почти физически.
Я заставляю себя двигаться. Потому что понимаю — иначе будет хуже.
Всё тело дрожит, колени будто сделаны из ваты, а сердце — из гранита, который сейчас треснет.
Взгляд мечется по кабинету, как всполошённая птица. Ищу то, чем можно было бы защититься.
Мозг кипит, перегревается, как будто отказывается подчиняться. Нужно что-то сказать. Хоть что-то.
— Давай, — выдавливаю я, заикаясь. — Давай обсудим хоть какие-то условия. То, что я здесь… Это ведь… Неправильно и…