— Простая? — он прижал меня ближе. — Малена, ты сводишь с ума всех мужчин вокруг. И меня тоже.
У меня задрожали руки.
— Это нездорово… — прошептала я.
— Да. Именно поэтому это так вкусно.
Он коснулся моих губ своим лбом, будто собирался поцеловать — и в этот момент нас окликнули с яхты.
— Ребята, возвращайтесь! Пора двигаться к острову!
Стефано улыбнулся уголком губ:
— Плывём, пробочка. Эта ночь будет долгой.
И страшно сладкой.
Глава 11 Запретная любовь
Песня к главе: «Woke Up A Rebel - Reuben And The Dark»
Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного.
Публий Овидий Назон
От лица Малены
Я разбилась — сначала изнутри, потом по краям.
Всё, что было до этого вечера, слиплось в один острый кадр: его взгляд, его рука, запах чужой кожи на его рубашке. После слов, которыми он умело отстранил меня от себя — «это больно… это нездорово», — я почувствовала себя поперёк вселенной: никто не нужен и нет ни одной опоры.
Я выпила, потому что пить было проще, чем думать. Одна рюмка — окно закрылось, вторая — за ним затемнело солнце, третья — мне стало холодно и горячо одновременно, и я обнаружила, что смеюсь не потому, что весело, а потому что боюсь заплакать вслух.
Я виделась с ним в каждом отражении: в темном стекле каюты, в блеске шампанского, в пене на борту. И чем больше я пыталась убедить себя, что это просто игра — что он просто опасный и красивый и с ним лучше не связываться — тем громче внутри заговорило другое: «почему не я? почему не я на его месте?»
Когда яхта причаливала к острову, люди швырялись в воду, смеялись, целовались, исчезали в одежде и в объятиях. Я спустилась в отсек кают — едва ступала по теплому полу, когда услышала крики и удары, глухой звук трения о ткань, чей-то тяжёлый, ровный вздох. Я мысленно уже знала, что увижу: он и она. Он, который недавно заявлял, что не станет моим спасением; она — улыбающаяся, уверенная, лишенная моей наивной надежды.
Я приоткрыла дверь в ту самую минуту, когда весь мир сжался в один жест: их тела двигались в жарком ритме, который не приносил мне облегчения, только режущий укол. Я отпрянула, и сердце ущемилось до спазма.
— Подглядываешь? — зашутил кто-то за моей спиной. Это был Роберто. Его голос был мягким, но в нем слышался сожаление.
— Я… искала дядю, — пробормотала я и надеялась, что он не узнает дрожь в голосе.
— Жаль, что ты его племянница, — шевельнулся он с тяжёлой улыбкой. — Ты не представляешь, как это всё усложняет.
Он не хотел причинять боль. Но правда — как соль — попала прямо в свежую рану.
Почему мы любим тех, кто нас отталкивает? Почему сердце просит себя растоптать? Я убеждала себя, что это нелепо: он старше, холоднее, опытнее. Я не была для него товаром. Но тело почему-то не слушало разума: оно помнило его запах по ночам, его силу и то, как он мог прикоснуться так, чтобы обжечь.
Я села за столик и позвала бармена. Бокал за бокалом — как почему-то хороший друг, который лучше всех знает, как сделать тишину громче. В десятый раз алкоголь скользил по горлу, и пространство вокруг меня начало мигать, как кадры старого фильма: я, вода, луна, их смех.
«Если я исчезну сейчас», — подумала я, — «кто заметит? Кто нарушит эту веселую картину?»
Вечер казался безжалостно легким для всех остальных и смертельно тяжелым для меня. Они танцевали, плавали, целовались; я — нет. Я захотела, чтобы кто-то сказал «я тебя хочу» и не добавил «но…». Хоть одна строка без «но».
Я вышла на палубу. Луна висела низко, как серебряный нож. Ветер трепал волосы, и в этот холод мне вдруг захотелось теплого покоя — и не только покоя, но и чьих-то рук, которые бы сказали: «ты не одна».
Рядом со мной оказались бабушка и Роберто — они целовались и смеялись так, что мне стало тошно от собственной одиночества. В стороне, у бортика, виднелась фигура Стефано: он держал Кристал за талию, её смех разливался по палубе, он казался таким же недоступным, как город на другом берегу. Я думала: на её месте была бы я. И внутри что-то лопнуло.
Я поднялась, как во сне: ступень — ещё шаг — и я уже стояла у края, опираясь на перила. Под ногами — тихое чавканье воды, над головой — звёзды, которые только подчеркивали мою ничтожность.
В голове промелькнуло решение — не героическое, не решительное; скорее уставшее и резкое, как порез: «А что если…?». Но тут же пришла мысль о глупости, о страхе, и я рассмеялась сама себе в лицо. Вернулась бы, если сказать «всё это — показуха»? Вернулась бы, если бы кто-то взял меня за руку и сказал «главное, что ты со мной»?
Я сделала шаг, чтобы вернуться, и платье зацепилось. Лёгкий звук — заноза ткани, рваный край. Я потянула — и что-то сорвалось: я не успела ухватиться. Холод ударил со всей силы: небо, казалось, отвернулось, и мир растянулся в длинную вечность.