Вода закрыла мне мир.
Я не помню, как шум стал глубже. Помню только паническую гладь внутри: рука, которая хватается за воздух; длинная тянущаяся тьма; и странное облегчение, что сердце больше не слышит ни смеха, ни колкости. Я не успела испугаться — только удивиться: как холод может быть таким ярким.
от лица Стефано:
У меня в голове не было мыслей, только звук — сквозной, рвет ребра: её имя.
Всё время вечеринки — а в голове она: как изгиб её плеча, как та тонкая дрожь, когда она смеётся, как неприкрытая боль в его «не могу». Я видел, что она смотрела — видел, как взгляд слегка дергается, как губы сжимаются. И каждый раз, когда я уходил от неё, мне становилось тяжелее.
Когда Роберто подхватил меня и повёл дальше, я был где-то в занавесе чужих голосов. Меня пытались увлечь в шутку, в тост, в разговоры о пустяках, но я скользил между словами, как кот по скатерти — всё думал о ней.
Когда я вернулся на палубу и увидел, что там нет её — нет маленькой волны её платья, нет привычной неровности её дыхания — я тепло опустил стакан, и этот звук в тишине был как выстрел.
— Где Малена? — спросил я сначала спокойно. Но тон врезался в воздух.
Роберто ответил прерывисто, глаза его расширились: «Она упала… в воду». Фраза соскользнула, как камень по гладкой поверхности. Я не помню, как добежал до борта, я помню только темноту под собой и ужас, который рвёт на части. Я видел платье — порванный край — и понял одно: всё может закончиться вот так — нечеловечески быстро, без обещаний и оправданий.
Я прыгнул в воду без фонаря, без расчёта. Воздух сжался в лёгких: я нырнул, а мир стал звуконепроницаем. Под водой всё менялось — формы, запахи, время. Я всплывал, искал, фонарь светился размыто: волосы — кудрявые; тень — её тело.
Я подхватил её, и в этот миг время снова распалось на тысячи крошечных осколков. Вода стекала с её ресниц, лицо было бледно-голубым, губы — закрытыми. Я вынырнул, и мир ударил меня в лицо воздухом, вонзив в лёгкие кислород, который, казалось, требовали чужие жизни.
Я вынес её на берег, бросил на песок, и тогда адреналин перешёл в хладнокровную работу: сначала — попытка разбудить, потом — методичное сжатие грудной клетки, искусственное дыхание, пальцы, которые не дрожали. Я кричал её имя, и мои губы не могли молчать: «Открой глаза! Малена!»
Я делал всё, что знаю, как врач знает, какой удар нужен палате боевых суток: руки давили ритмично, губы вживались в губы, воздух входил, выходил, я слушал, будто слышал всё в новом, неприятно четком режиме — хрипение, всплески, какой-то треск в груди.
Когда вода начала выходить из неё, когда кашель разрезал грудь и легкие открылись, я почувствовал, что часть меня отвалилась, и в то же время собрала всё обратно. Она закашляла, захлёбывалась, потом открыла глаза — и они посмотрели прямо на меня, и я вдруг услышал её — шепот: «Прости… дядя».
Я застыл, и в этот миг все слова мира сложились в одно: я держал её, и мне вдруг стало ясно, что никакие правила и границы не важны в этой минуте. Я просто держал её, чувствовал, как её сердце снова начинает стучать, и она плакала — тихо, страшно.
— Ты моя девочка, — выдавил я сквозь дрожь голоса. — Ты моя.
Она приложила руки ко мне, как к якорю, и я понимал, что мы оба на пороге: порога, где мы можем либо признать свою зависимость, либо разрубить все нитки и разойтись. Я боялся и того, и другого.
Мама и гости мчались ко мне; руки дрожали; голоса силы — все пытались понять, что произошло. Мама кричала, слёзы сами текли по щекам — и в самой гуще этого хаоса я держал её маленькое, влажное тело и шептал слова, которых никогда не говорил раньше.
— Прости меня, — шепнула она сквозь кашель. — Прости за то, что я так глупо…
Я прижал её к себе и впервые дал волю эмоциям, которые всегда прятал за стальной маской. Слезы текли и по моим щекам.
— Не проси прощения, — ответил я. — Живи. И будь со мной рядом. А там… мы разберёмся со всем остальным.
Она посмотрела на меня с таким изумлением, словно не верила, что кто-то может сказать эти слова просто так — без условий и объяснений. Я ощутил, как где-то глубоко во мне что-то расплавляется, и впервые отдал часть своего контроля.
Я поднял её на руки и понёс обратно на яхту — там, где свет, где тепло, где теперь не казалось таким пустым ничто.