— Боюсь, вы опоздали, святой сын Август, — прошептала я, чувствуя, как улыбка сама рождается на губах. — Я уже грешна. И из меня выходят бесы...
— И чем вы здесь занимались, молодые люди? — Не успела я вернутся к Салли, как к нам вышел святой отец.
— Малена тебе крышка! — Проговорила под нос Салли. А меня тем временем уже начало трясти.
«Неужели он видел наш поцелуй?» — спросила я себя в мыслях, чувствуя, как к горлу подступает паника.
Август тяжело вздохнул.
— Отец, мы исповедовались. — произнёс он, стараясь звучать спокойно.
Священник стоял прямо перед нами. Его глаза — суровые, внимательные — метнулись между нами, потом задержались на сыне.
— Исповедовались? — голос его был холоден, как лезвие.
— Да, отец, — ответил Август.
— Исповедовались? — повторил он, уже громче. — Это ты называешь покаянием? Вы что поцеловались?
Он шагнул ближе, схватил сына за грудки. Воздух между нами стал тяжёлым, как свинец.
— Ты служитель Господа, Август, — произнёс он глухо. — Тебе дан обет чистоты. А ты осквернил себя и свою веру своими страстями.
Он перевёл взгляд на меня — в этом взгляде смешались презрение, жалость и… понимание?
— Зачем она пришла сюда? Может за прощением, а в итоге оказалась в омуте соблазна. — сказал он тихо, почти шепотом, от чего стало только страшнее.
Я едва сдержала слёзы.
— Не вините его, прошу! Это всё я… — прошептала я, но он поднял руку, обрывая меня.
— Не смей покрывать его, Малена. Он должен сам ответить перед Богом.
Он снова повернулся к сыну:
— Ты наказан. Двадцать ударов. И молись, чтобы Господь смилостивился над твоей душой.
С этими словами он ушёл, оставив нас наедине — в тишине, которую невозможно было вынести.
— Прости меня, — выдохнула я, падая на колени.
Август поднял меня, прижал к себе, не глядя в глаза.
— Всё хорошо. Это я виноват. Дьявол испытывает меня. Он послал тебя — светлую, чистую — чтобы проверить, устою ли я. И я пал.
— Не говори так, — прошептала я, глотая комок в горле. — Я ведь сама…
— Тише. Ты просто слишком юна и чувствуешь сильнее, чем привык этот мир. Не кори себя, Малена. Пусть Бог нас обоих рассудит.
Он развернулся и ушёл к себе домой, оставив меня на улице. Вокруг воздух всё ещё пах исповедью, запретом и чем-то нестерпимо сладким. Салли выбежала ко мне.
- Прости меня, подруга. Я самая настоящая дура!
- Я ненавижу тебя, Салли.
- Я хотела, как лучше, хотела, чтобы ты выиграла спор.
— А сделала, как хуже. Августу будет плохо, — прошептала я. — Его отец застал нас за поцелуем, нет, это просто был сухой чмок, поцелуем сложно назвать…но, факт остается фактом.
— Брось, Мален, ничего страшного не случилось. Не принимай всерьёз. Всё пройдёт, слышишь?
Я кивнула, стараясь не расплакаться.
Салли приобняла меня, чуть сжав плечо.
— Пошли домой. Надо отвлечься. Я приготовила коктейли и нашла старый плейлист. Нам нужно выкинуть всё это из головы. Плюс отдам тебе вместо пятьсот, аже семьсот баксов и кучу конфет.
Дома мы с Салли заперлись в моей комнате, включили музыку. Она взяла в руки расчёску и, улыбаясь, начала распутывать мои волосы.
— Знаешь, — сказала она тихо, — иногда мне кажется, что ты живёшь в каком-то кино. Всё у тебя — как сцена из драмы: церковь, запрет, чувства, наказание.
— Не знаю, драма это или просто кошмар, — ответила я, глядя в окно. У меня было четкое ощущение, что дальше будет только хуже…
— Главное — ты не одна, — добавила она. — И если кто-то решит снова ранить тебя, пусть сначала попробует справиться со мной.
Мы рассмеялись. И этот смех, пусть на миг, но снял тяжесть, дав мне возможность дышать.
Позже в дверь постучала мама. Точнее, она стукнула один раз и резко зашла.
— Малена, ты мне нужна, — её голос звучал серьёзно.
— Что случилось?
— Чем вы здесь занимаетесь?
— Онанизмом, миссис Монтель. - Ответила Салли, на что я вся покраснела
— Салли лжёт! - Добавила я, - мы просто сплетничали
— Салли, я хорошо к тебе отношусь, но не смей в моем доме говорить о подобном!
— Прошу простите меня Лорен, я неудачно пошутила...
— Прощаю... — сказала она и перевела на меня свой взгляд, — нам надо поговорить.
- О чем? - Взглянула я на неё, — ты можешь говорить при Салли, я ничего от неё не скрываю.
— Я снова поругалась с твоей бабушкой, — вздохнула она.
Услышав это имя, я невольно улыбнулась. Донна — моя итальянская бабушка, женщина, которая, кажется, никогда не стареет. Роскошная, остроумная, уверенная — она была словно воплощением жизни самой. Моя бабушка вела себя так, словно ей было все восемнадцать. Она была настолько легкомысленной в какой-то степени, что каждые выходные заказывала себе стриптизера, я уже молчу о том, что у нее куча молодых любовников.