- А ты?
Девушке несложно выписывать круги, главное, руки правильно держать, а мужчине сложнее, если не знать основных движений.
Ильяс усмехается и увлекает меня в круг. Пока мы отплясываем, я забываю о том, что между нами пробежала черная кошка. Я снова чувствую Ильяса так, как раньше, хоть и не поднимаю взгляда. Жаль, что длится это недолго.
Во время наших застолий всегда шумно и весело. Обычно я в них и не участвовала – помогала на кухне. Но сегодня не улизнуть, поэтому от шума вскоре разболелась голова. Скорее всего, еще и потому, что я нервничаю. А как можно сохранять спокойствие, когда рядом сидит Ильяс? Раньше женщины и мужчины не собирались за одним столом, но теперь это не так.
Разговаривать он не пытается, но нам не до того. И не в том мы положении, чтобы вести непринужденную беседу. Наверное, со стороны это выглядит прилично: смущенная невеста, словно набравшая в рот воды, и молчаливый жених.
Тосты и поздравления, поздравления и тосты. Несмолкаемая музыка. Смех и крики. Хорошо еще, пока никто не достал оружие, чтобы всласть пострелять. Тут и такое в порядке вещей.
Боль становится невыносимой. Я то и дело сжимаю виски пальцами, но о том, чтобы встать и уйти, не может быть и речи.
- Тами, тебе плохо?
Я едва сдерживаю всхлип. Дело даже не в том, что Ильяс обратил внимание на мои мучения. Он произносит эту фразу тем самым знакомым тоном: мягким и заботливым. А его «Тами» - как сливочное мороженое, что тает на языке.
- Все в порядке, - отвечаю я.
- Голова болит?
Не выдерживаю и киваю. Все равно он ничего не сможет сделать. Я уверена в этом, но Ильяс способен сотворить чудо. Он что-то говорит маме, та набрасывается на Ахарата, и вскоре меня отпускают под каким-то благовидным предлогом. Я почти ничего не соображаю, поэтому ничего не слышу, но безумно рада возможности спрятаться в доме. Закрыть окно и задернуть шторы – и наслаждаться долгожданной тишиной.
Мама хлопочет возле меня, приносит лекарство.
- Ай, Тами, что ж ты молчала? – вздыхает она. – Боли опять вернулись?
- Переволновалась просто, - успокаиваю я ее, освобождаясь от золота и платья.
Кольцо Ильяса тоже снимаю, не задумываясь о его значении.
- Ты что? – пугается мама. – Это кольцо всегда должно быть у тебя на пальце.
Послушно возвращаю его на место, придется привыкать. Почему я не могу радоваться такому подарку, как обычная девушка? Кольцо, словно удавка, накинутая на шею.
- Отдохни, - говорит мама. – Там уже не до тебя, гости будут есть, пить и танцевать.
Закрываю глаза и пытаюсь отстраниться от боли. Как назло, вспоминаю массаж с ароматическим маслом, а потом и все остальное: утреннее кофе, вкусные завтраки, ванну, нежность и заботу. И вместо того, чтобы успокоиться, рыдаю, уткнувшись лицом в подушку.
Это так несправедливо! Почему именно он? Почему?!
- Тамила?
Женский голос вроде бы незнаком, но…
Поднимаю голову и вижу маму Ильяса.
- Ты… плачешь?
- Го… голова сильно болит, - оправдываюсь я поспешно, чтобы она не подумала, что это от горя.
- А я зашла узнать, как ты. – Она наклоняется и гладит меня по плечу. – Позвать кого-нибудь?
- Н-нет, не надо. Спасибо, это пройдет. Лекарство я уже приняла.
- Не плачь, кüçüğüm[1]. Не надо. Скоро тебе станет легче.
В голове что-то щелкает. Я вдруг понимаю, отчего мама Ильяса кажется мне знакомой, и ее голос – тоже. После изнасилования я хотела рассказать все маме, бросилась к ней за защитой, но в коридоре наткнулась на женщину, которая стала меня утешать. Ей удалось выведать все, ведь я и не думала ничего скрывать. И именно она убедила меня, что лучше ничего не говорить маме. Мол, это позор, а доказать ничего я не смогу, меня же и обвинят в разврате. Küçüğüm – так она меня называла.
Я никогда не встречала эту женщину до и не видела ее после. Я приняла ее за работницу гостиницы и послушалась совета.
И вот теперь – узнала. Жена Байсала, мать Ильяса. Моя будущая свекровь.
Мне бы промолчать, но вспоминаю ее холодный взгляд. Она и сейчас смотрит как-то странно, хоть и произносит ласковые слова. И я спрашиваю, позабыв о головной боли: