Краснеет она, как и разговаривает, тоже своеобразно. На ее щеках поверх обычного румянца проступает более жаркий и постепенно заливает лицо.
— «Здешняя и нездешняя»… Не ясно… Живете вы все-таки или не живете в нашем городе?
— Я родилась здесь. Меня увезли отсюда, когда мне был год…
Валя! Теперь я уверен в этом.
— Я вас, оказывается, знаю. Вы Тополева Валентина. Инженер-строитель. Работаете на правом берегу.
— Откуда вы знаете?
— Я видел вас, когда вы летели сюда. Сидел сзади. И слышал ваш разговор с Сашей Людниковым.
Горячая кровь опять хлынула к ее нежным щекам. Она отвернулась. Замолчала. Ладно, подойдем к деликатной проблеме с другой стороны. Я сказал:
— Жаль, что вы разминулись с Петей Шальниковым.
Она резко повернулась ко мне:
— Петей?.. И его вы знаете?.. Я приехала на аэродром — хотела проводить его, да вот опоздала. Мы с ним давние друзья. Был он у меня в гостинице…
— Рассказал, зачем прилетал?
— Да. Выручать из беды Сашу Людникова. Но беда уже была ликвидирована… — Помолчав, тихо сказала: — Если увидите Сашу, передайте ему… — И еще тише: — …что я жалею… очень жалею, что не поддержала его в трудные для него дни… Это ужасно! Ненастоящий я человек — ни любить людей, ни сочувствовать им не умею…
Я понял ее признание по-своему и в открытую спросил:
— Вы не поверили в его любовь?
— Себе я не поверила! — Взглянула на меня большими серыми глазами, полными слез. — Вот об этом, пожалуйста, ему ничего не рассказывайте.
— Не буду. Он сам все поймет, как только увидит вас.
Высадив Валю у гостиницы, я по автомату позвонил в главный мартен, на первую печь, попросил к телефону сталевара Людникова. Ждать пришлось недолго.
— Слушаю вас, — отозвался Саша.
Я назвал себя и спросил:
— Как дела с плавкой?
— Нормально. Только что выдали. А почему вы не приехали?
— Задержался в аэропорту… Случайно встретил Валю. Привет тебе передала.
— Этого не может быть! Не передавала она привета. Она… она не такой человек, чтобы за неделю сменить гнев на милость.
— Должно быть, сменила. Позвони ей, узнай… Она сейчас дома, в гостинице.
После работы, не заезжая домой, еще с мокрым чубом, Саша Людников помчался в гостиницу «Центральная». Интересно! Ну, и как ты вел себя? Давай рассказывай, дорогой мой друг!..
«Раньше я бегом без передышки одолевал все восемь маршей лестницы. Сейчас не одолел и трех. По-стариковски стою на площадке. Сильно стучит сердце. Душа труса празднует… А вдруг все, что говорил товарищ Голота, неправда? Вдруг она опять укажет на дверь? Ну и пусть! По крайней мере буду знать — не на что надеяться.
— Укатали сивку крутые горки? Добегался до этого самого… до фарта лысого? Такой молодой!..
Сверху с ведром и шваброй в руках, в синем халатике спускалась женщина. С жалостью взглянула на меня.
Какой там инфаркт? Просто отдыхаю…
Взбежал на самый верхний этаж. Свернул направо, в полутемный длинный коридор. Замелькали таблички на дверях: 58, 59, 60, 61… Вот и 77-й. Сердце мое так колотится, что его слышно, наверно, всем жильцам четвертого этажа. Да, так оно и есть. Открылась дверь семьдесят седьмого номера, хотя не стучал в нее. На пороге — Валя. На щеках вспыхнул и не хочет гаснуть, наоборот, разгорается все больше и больше румянец. Нет ни смущения, ни гнева. Неужели?.. Выходит, точную правду сказал мне дорогой мой товарищ Голота!
— Здравствуйте, Саша… Я услышала шаги в коридоре и сразу подумала, что это вы… Заходите. Рада вас видеть…
Перешагнул порог ее номера. Надо было протянуть руку, поздороваться как следует, что-то сказать. А я, чучело огородное, потерянно стою посреди комнатушки, оглядываюсь по сторонам и молчу. Платья, кофточки, брючки висят на спинке кровати, брошены на диван. Пудреница, большая расческа, флакон с духами, крошечные ножницы выложены на тумбочку перед зеркалом. Несколько пар летних туфелек выстроились у шкафа.
Молчу две, три минуты и не стыжусь молчать. Хорошо мне молчать. И ей, чувствую, не в тягость мое молчание. Даже лучше, догадываюсь, что ничего не говорю. Потом все-таки спрашиваю, сам не слыша своего голоса:
— Валя… вы, наверно, еще не успели пообедать?
— Нет, — отвечает. — А вы?
— Я тоже… Давайте вместе пообедаем. Моя мама мастерица готовить украинские борщи!
— А она… и на мою долю сварила борщ?
— Моя доля — ваша доля. Поехали!..
Вышли из номера. Быстро, чуть ли не бегом, пошли по коридору. Сели в машину, поехали. Выехав на Кировскую, я свернул не направо, а налево. Самая короткая дорога к моему дому лежит через центральный переход. Я же выбрал длинную — через северный. Мне хочется подольше побыть наедине с Валей.