— С каким еще внуком, пустобрех, поздравляешь? Откуда он взялся? На огороде в капусте нашли, да?
— Катя родила. Сегодня. Мой сын. Твой внук. Назвали Александром.
Она все еще не могла поверить:
— Родила?.. Катька?.. Брось, Сеня, не выдумывай чего не надо. Неспособна твоя жена на бабье дело. Сколько раз пыжилась — и ничего не выходило.
— Теперь вышло. Сын! Четыре килограмма. Черненький. На меня похож. И на тебя.
Кажется, наконец поверила:
— Правда? Не обманываешь?
Спросила не голосом, а беззвучным движением губ. И еще взглядом.
— Чистая правда, мама. Поедем, посмотришь на своего внука.
— А Катя… Катерина знает, что ты здесь?
— Она меня сюда и послала.
Чуть не испортил Сеня великий праздник.
— Она послала?.. А ты… ты, значит, не хотел?
— Было мое хотенье да Катькино веленье. Поехали, мама!
Обнял мать, прижал к себе. Она плачет, он смеется.
— Поехали! — говорю и я.
Утром Марья Николаевна предложила чай, завтрак.
— Спасибо, Маша. Через полчаса, если можно. Я не занимался гимнастикой, не принял душ.
— Вы еще занимаетесь гимнастикой? — простодушно удивилась хозяйка гостиницы.
— А почему бы и нет? Гимнастике, как и любви, все возрасты покорны!
— Ладно, пойду. Да, чуть не забыла!.. Звонили вам из доменного.
— Кто?
— Крамаренко Федор Леонидович. Велел сказать, что дожидается. Приглашает в гости. И домой, и прямо на домну.
— Спасибо. После завтрака поеду.
— Все так и передам, если позвонит… Можно вам задать один вопрос?
— Можно.
— Что вы по ночам пишете?
— Так, всякое…
— Дня вам мало. Убиваете себя работой.
— Человека убивает не работа, а безделье.
После гимнастики и душа я быстро оделся и выскочил на улицу. Не удалось скрыться незаметно. Марья Николаевна выбежала на крылечко, закричала вдогонку:
— Куда же вы? А завтрак?
— Поем в доменном чего-нибудь.
— Не велено вас голодного выпускать из гостиницы.
— Кем не велено?
— Директор звонил из больницы, строго-настрого приказал кормить вас получше. И товарищ Колесов просил…
Я махнул рукой, сел в машину. Но уехать не успел. Дорогу мне перекрыло такси. Явился Егор Иванович. Всегда я ему рад. Любое дело ради него отложу.
Нет такого мозгового центра, в котором определялись бы гениальные, чрезвычайно способные, просто способные, очень талантливые или просто талантливые люди и каждому бы выдавалось по способностям. Люди сами оценивают друг друга: выдвигают и задвигают, награждают и карают, осуждают и выносят благодарности. И как же мы должны быть проницательны, справедливы, сколько должно быть у нас ума, опыта, такта, чтобы воздавать каждому по способностям и заслугам. Не больше. Но и не меньше.
Об этом я много думал еще в ту пору, когда работал секретарем горкома. Думаю и теперь. И делаю все, чтобы не ошибаться в оценках. Но не всегда мне это удается. И от этого страдаю, чувствую себя виноватым и перед людьми, и перед собой.
К чему я об этом? Вероятно, из-за Егора Ивановича, из-за нашего с ним разговора. Войдя ко мне в номер, он сказал:
— Слыхал я, Саня, новость…
— Какую?
— Говорят, ты прибыл на комбинат чрезвычайным ревизором. Говорят, на головы Булатова и Колесова покушаешься. Правда это?
— Насчет голов Булатова и Колесова неправда. А насчет ревизора… нет дыма без огня. И все-таки не ревизор я, Егор Иванович. По-партийному должен разобраться, как борются директор и секретарь горкома за воплощение в жизнь решений последнего съезда партии.
— Очень хорошо! О Колесове я тебе ничего не могу сказать — ни плохого, ни хорошего, мало с ним общался. А вот насчет Андрюхи… Тебе ли не знать его? Не раз мне приходилось слышать, как он нахваливал тебя за то, что вытащил его в люди.
— Люди меняются с годами. И с переменой жизненных обстоятельств. Кто был ничем, тот стал всем. Кто был всем, вдруг стал ничем. Случается, увешанный от шеи до пояса орденами вдруг сгибается до земли под тяжестью наград, теряет способность не только работать, но и штаны застегнуть…
— К чему ты, это самое, говоришь? Куда забрасываешь крючок и что надеешься выудить?
— Истину, Егор Иванович. Только истину.
— Вот это верно. В самую точку попал! В корень, это самое, заглянул…
— Нет, Егор, пока еще не заглянул. Не знаю еще и не догадываюсь, где он, корень.
— Ничего, не горюй. Узнаешь. Догадаешься. Позиция у тебя настоящая, партийная. Верю я в тебя. И вот что я скажу тебе, Голоте, который считает, что человек меняется вместе с обстоятельствами… Меняется тот, кто и раньше не был человеком, кто в борьбе с трудностями пускал в ход не самое мощное оружие — любовь к труду, а то, что попадается под руку, что ближе лежит… Я жил серьезно и терпеливо, с верой в дело рук своих — и, представь, это самое, у меня нет и не было врагов. Куда ни гляну, с другом глазами встречусь!.. Хватит, будь здоров!..