— Оставьте, пожалуйста, нашу жизнь в покое!
— С удовольствием сделаю это, если вы оставите в покое Булатова и меня. В противном случае я раззвоню на весь город, как вы собственную жену довели до позорного грехопадения.
Я не стал дальше слушать ее. Поднялся и ушел.
А вскоре ни с того, ни сего мне в гостиницу позвонила Ольга. Удивительное совпадение — не знаю, случайное или закономерное. Вслед за молодой, элегантной любовницей счастливого, несокрушимого в своем величии Булатова мною заинтересовалась и его старая, несчастная и жалкая жена. Зачем я ей понадобился? Посмотрим, послушаем. На всякий случай я насторожился.
Минут десять Оля говорила со мной о всякой всячине, а потом приступила, как я понял, к делу:
— Роясь в бабушкином сундуке, перебирая стародавнее барахло, я обнаружила вещь, принадлежащую тебе, Саня.
— Что за вещь?
— Очень интересная. В некотором роде историческая.
— Историческая, говоришь?.. Что бы это могло быть?.. Уж не буденовка ли, которую я таскал мальчишкой в годы гражданской войны?
— Нет.
— Книжка ударника первой пятилетки?
— Нет.
— Красная листовочка с типографским текстом?.. Договор о социалистическом соревновании машиниста горячих путей Голоты с горновым комсомольской домны Леонидом Крамаренко?
— Нет.
— Что же? Не могу дальше гадать. Фантазия иссякла.
— Ладно, не буду интриговать. Я обнаружила твой старый дневник. Конечно же не утерпела, прочла. Потрясающий человеческий документ!.. Толстая тетрадь в черной клеенчатой обложке. Бумага в клетку. Все страницы заполнены убористым почерком. Исповедь писалась летом и осенью тысяча девятьсот тридцать третьего года, когда ты тяжко болел.
Мне захотелось уточнить полученную от Ольги информацию. Я сказал:
— В тот год, Оленька, я не просто болел, а с ума сходил.
— Увы, Саня, так оно и есть. Читала — и мороз пробирал. — Помолчала и добавила удрученным голосом: — Саня, сказать по правде, твоя тетрадь жжет мне руки. Что с ней делать?
— Тетрадь, говоришь?.. Толстая?.. В черной обложке?.. Вспомнил! Действительно, была такая. Потерял я ее. Как же она попала к тебе?
— А я нашла ее, положила в сундук и напрочь забыла.
— Удивительно! Документ потрясающей силы — и ты забыла о нем на целых сорок лет. Почему же не вернула владельцу?
— Не хотела напоминать о тяжелых переживаниях твоей молодости.
— Вот как!.. Ну, а почему теперь решила напомнить?
— Не знаю. Наверное, потому, что тетрадь случайно попала на глаза. И еще, вероятно, потому, что ты появился в городе.
— Сразу две случайности. Не многовато ли?
— Вся наша жизнь состоит из такого рода случайностей, — философски изрекла она и деловито спросила: — Как прикажешь поступить с твоими… записками?
Я долго молчал. Так долго, что Ольга встревожилась, закричала:
— Алло! Алло!
— Оля, я прекрасно тебя слышу.
— Извини, мне показалось…
Опять длительное, неловкое молчание на обоих концах телефонного провода.
— Я спрашиваю: как прикажешь поступить с дневником? Прислать? Или сам заберешь?
— Нет, не заберу. Поступай с ним как вздумаешь. Выбрось в мусоропровод. Сдай в утиль. Утопи. Сожги.
— Ты это серьезно?
— Совершенно!
— Странно.
— Что же тут странного, Оля? Всякий нормальный человек с отвращением вспоминает свое ужасное прошлое.
— Да, конечно, но мне кажется… ты мог бы поступить с тетрадью иначе.
— А именно?
— Сделать ее своей настольной книгой.
— Вот как?
— Извини, Саня, я больше не могу говорить — внучка проснулась, слезно призывает к себе. До свидания. Позвоню как-нибудь потом.
Главного так и не сказала. Надеется на мою сообразительность.
Я понял тебя, Оля!
На другой день Ольга Булатова, приехала в «Березки», в мою гостиницу, не предупредив меня телефонным звонком.
Она все еще в печальном убранстве по случаю недавней смерти сестры: черное платье, черные туфли, черный кружевной шарф, черные перчатки, черная сумка. Зря вывесила траурный флаг. И без него всем ясно, что женщина в глубочайшем горе, что ей уже до конца дней не суждено высветлить душу какой-нибудь радостью. Постылая, обманутая жена сама себя выдает.
Все высказанное относится и к несчастным мужьям.
Ольга невнятно пробормотала приветствие и, не присаживаясь на стул, который я поспешно придвинул, глядя на меня наглухо затемненными, невидящими глазами, достала из сумки мою старую тетрадь, положила ее на стол, сурово сказала: