— Да, действительно трудно, — подхватил я. — Вас могли заподозрить в неверии в силу нашей рабочей гвардии.
Булатов весело расхохотался:
— Вот именно!
Ну что ж, проблема более или менее прояснилась…
Прощаясь, Булатов задержал мою руку в своей, ласково заглянул в глаза:
— Рад был вас видеть и слышать. Заходите, как только возникнут любые вопросы…
Ни слова на веру! Ни слова против совести!
Когда я уже собирался уезжать, к моим «Жигулям» подошел человек в кожаной куртке, с гладко причесанной головой, поджарый, с выправкой молодого горца, со строгим, прямо-таки монашеским выражением лица и глубоко запавшими грустными глазами. Кажется, где-то когда-то я его видел. И даже общался с ним.
— Не узнаете? И не мудрено. Изуродовала меня жизнь за самое короткое время. Собственно, не жизнь, а одна-единственная личность. Самодур, дуролом, проще говоря…
Открываю дверцу машины, приглашаю этого странного человека занять место рядом со мной.
Я давно научился терпеливо слушать разных людей. В гневе, в обиде человек часто выглядит далеко не красавцем и не умницей. Но эти мои слова не относятся к незнакомцу. Выглядит он вполне достойно.
— Лет пятнадцать назад, товарищ Голота, я слушал в институте ваши лекции по истории партии. Потом, лет семь спустя, мы встретились в железнодорожном клубе. Перед партсобранием мы сыграли с вами в шахматы…
— Вспомнил! Вы Батманов. Игорь… Игорь Ростиславович. Работаете главным инженером железнодорожного хозяйства.
— Работал. Понижен в должности, поскольку якобы проштрафился.
— Почему?
— Я не воспринял указания директора как самые мудрые. Позволил вслух усомниться в том, что он, прокатчик, знает железнодорожное дело лучше меня, инженера-транспортника. Вот за эти сомнения и турнул меня Булатов с самой высокой ступеньки на самую нижнюю. Назначил диспетчером. Я не согласился с перемещением и стал водителем электровоза. В этой должности пребываю и поныне. Делаю свое дело исправно, не придерешься.
Независим, горд, строг. Не похож ни на жалобщика, ни на просителя. Нравятся мне такие люди. В них, ущемленных бедой, больше человеческого достоинства, чем у счастливчиков и круглых удачников. Деляга, добывающий успех любым способом, даже за счет собственного достоинства, не станет возражать вышестоящему, пусть тот явно неправ. Страшно такому потерять многолетнее благополучие.
Голос Батманова окреп. В запавших темных глазах появился блеск отважной дерзости.
— Каленым железом надо выжигать булатовщину! Сотни инженеров, техников, мастеров топчет своим каблуком: кого сослал на пенсию, кого вынудил уйти по «собственному желанию». Выпендривается на социалистическом предприятии, как в собственной вотчине. Как же можно терпеть такое, скажите?
— Вы в горкоме партии у Колесова были?
— Заходил. — Батманов махнул рукой. — Опасно Колесову бороться против Булатова… Я послал в самые высокие инстанции заявление с подробным описанием всех действий Булатова. Получил ответ. В скором времени к нам выедет комиссия для расследования.
— Зачем же вы ко мне обратились?
— Вы должны знать, что наша комбинатская жизнь состоит не из одних славных праздников.
— Я это давно знаю, Игорь Ростиславович. Воевал и воюю со всякого рода недостатками. И с теми, кто порождает их.
— И даже с самим Булатовым?
— И с ним повоюю, если он того заслуживает.
Криво, недоверчиво усмехнулся, иронически посмотрел на меня и вышел из машины, хлопнув дверцей.
Разонравился Батманов. Есть в нем, кажется мне, что-то от воинствующего обывателя.
Хорошо, если ошибаюсь. Как бы там ни было, но я должен узнать в горкоме, что на самом деле произошло в управлении внутрикомбинатского железнодорожного транспорта. Еду в горком.
Все было так, как рассказал Батманов. Мстительный произвол директора налицо.
— Почему же Батманов не восстановлен в своей прежней должности, а Булатов не получил выговор? — спросил я.
Инструктор промышленного отдела горкома, разговаривавший со мной, смущенно помолчал, переглянулся с товарищами и сказал:
— Видите ли, в Москве создана специальная комиссия для расследования дела Батманова…