Выслушав веселый по форме и печальный по сути рассказ, я с недоумением спросил:
— Почему же ты не протестовал? Почему не сказал директору, что он поступил безнравственно?
— Против чего протестовать? Против того, что меня законно, в свой срок, отправили на пенсию?
— Я сегодня же поговорю с Колесовым…
— Нет, ты этого не сделаешь. Я не разрешаю.
— Почему?
— Сердце надорвано. Если начнут ворошить эту историю, я не выдержу, дам дуба. Так что не поднимай шума.
Трудно согласиться с таким доводом. И не согласиться нельзя. Что же делать? Спрашиваю:
— Кто сорвал тебя с доменного и назначил начальником разливочных машин?
Крамаренко откинул голову назад, рассмеялся.
— Не знаю. Не помню… Все, Саня! Больше ничего тебе не скажу.
— Ну и ладно, не говори… Пойду в горком.
— Не ходи, Саня, уважь мою просьбу!
— Не могу, Леня. Ты мне друг, но истина дороже.
Сразу после разговора с Крамаренко поехал в горком. Колесова на месте не оказалось. Досадно. И Булатов где-то по цехам рыскает.
Иду к главному инженеру комбината, чтобы выяснить, причастен он или не причастен к делу Леонида Ивановича Крамаренко.
Дмитрий шумно обрадовался моему появлению. Глядя на меня добрейшими глазами сквозь выпуклые стекла очков, с дружелюбной улыбкой на толстых, мальчишечьих губах он пошел мне навстречу.
— Откровенно говоря, я не ждал, что ты скоро сменишь гнев на милость и осчастливишь своим вниманием. Здравствуй. Рад тебя видеть.
— Я пришел не с трубкой мира.
— Ну что ж, и в этом случае не ударюсь в печаль. И царапины на моем теле, оставленные когтями льва, сделают мне честь.
Я не ответил на его глупую шутку. Приступил прямо к делу:
— Ты, конечно, знаешь первого, самого первого горнового комбината?
— Леонида Ивановича? Кто же его не знает. Из его искры возгорелось неугасимое пламя.
— А тебе известно, что его отправляют на пенсию?
— Слышал краем уха.
— И не удивился?
— Чему же тут удивляться? Сотни людей ежемесячно уходят на пенсию. Естественный процесс.
— Но Леонид Иванович в отличной рабочей форме. Может еще работать и работать. И заслуг перед комбинатом тоже немало. Первым освоил иностранную технику. Первым перекрыл проектную мощность американской домны. Был инициатором стахановского движения на комбинате. Старый коммунист…
Воронков внимательно слушает, одобрительно кивает и говорит, не переставая улыбаться:
— Я не имею к этому делу никакого отношения. Кадрами мастеров и инженерно-технических работников ведает директор.
— Кадры — это люди, Митяй. Никому не запрещено помочь им, когда они в этом нуждаются. По-человечески ты мог бы помочь Леониду Ивановичу.
— Да, мог, но…
— Побоялся прямого конфликта с Булатовым?
— Я не знал, что Леонид Иванович обиделся. Не знал и того, что за него надо вступиться… В чем дело?
— В том, что его пенсионерство — это фиговый листок. Ему отомстили за то, что он, сам о том не ведая, помог горкому партии раскрыть директорскую тайну.
— Какую тайну?
— Видел ты на территории разливочных машин старые ямы, впадины, канавы и площадки, забитые буртами чушек? Сверху брак, а снизу… Директор знал, что делал, когда создавал золотой фонд из сверхплановых выплавок, не попадавших в сводку. Подстилал сам себе соломку там, где в будущем мог бы шлепнуться в лужу. Предусмотрительный товарищ! Создавал видимость устойчивой, ритмичной работы доменного цеха, посылал в министерство, в обком победные реляции, получал поздравления, премии. Горком пресек эту порочную практику. И это для тебя новость, Митяй?
— Да… Нет… Я был уверен, что чугун в буртах некондиционный, и не видел ничего плохого в том, что мы пользовались им в критические моменты. Клиентура не жаловалась… Все это делалось не от хорошей жизни. Металлургические предприятия поставлены в такие жесткие условия материально-технического снабжения, что все мы вынуждены иногда — кто чаще, кто реже — изворачиваться и так и этак.